Ястреб халифа - К. Медведевич

— Смотри, Тарик, не справишься и оставишь меня без невесты — все, тебя точно будут ждать мука, вода, лепешки.

Яхья отпустил накидку нерегиля, и тот отдал еще один земной поклон и поднялся на ноги. Тогда старый астроном шепнул самийа:

— Тарег, мальчик ничего не понимает и не знает, но ты-то знаешь: от тебя сейчас зависят судьбы престола.

Нерегиль лишь смерил его мрачным взглядом.

— Иди, Тарик, — и Аммар кивком отпустил своего слугу.

А Яхья тихонечко проговорил:

— Да пребудет с тобой благословение Всевышнего. Я буду молиться за тебя, самийа.

Но Тарик лишь презрительно фыркнул, развернулся и пошел прочь из зала.

А люди, стоявшие рядом с троном халифа, одобрительно кивали и говорили: действительно, слыханное ли дело — Аммару ибн Амиру уже двадцать лет, а у него еще нет ни жены, ни детей. Воистину необходимо срочно поправить это положение вещей и завершить кровопролитный военный поход кровопролитием другого, гораздо более приятного рода, ведущим к наслаждению и процветанию.

-9-

Красный замок

…— О мой господин! Такая вода тебе подойдет?

Махтуба суетилась вокруг разложенного квадратом громадного ярко-фиолетового платка. На нем уже лежала куча вещей, без которых — по представлениям огромной, широкой, как дворцовый альхиб, «мамушки», — господин не сможет обойтись в дороге. Махтуба не знала, сколько ей лет, но думала, что около пятидесяти. Ее черная кожа женщины зинджей еще оставалась гладкой, полные руки, привычные к тасканию кувшинов с водой и укачиванию младенцев, сохраняли свою недюжинную силу, а громадные, как дыни, груди, выкормившие не одно поколение детей самой Махтубы и детей ее господ, колыхались при каждом движении.

На тоненького даже по ашшаритским меркам Тарега черная невольница взирала с отчаянием: «вы, господин, уж на меня, старую, не обижайтесь, но вся злость ваша — она от того, что вы слишком мало едите, да, вот я принесла прекрасный кюфта из барашка, а вы ничего не съели, и теперь вы пойдете к повелителю верующих, да благословит его Всевышний, и опять с ним полаетесь, а все отчего? От худобы вашей, вот моя матушка, да будет доволен ей Всевышний, всегда говорила своему господину, принося ему кюфта, а господин моей матушки, он был вазир при халифе Мухаммаде, да, наша семья вот уже два века служит в ранге фаррашей, да, личных слуг повелителя верующих…».

Махтуба видела в нерегиле щуплого мальчишку без царя в голове, которого следовало отлавливать четыре раза в день для приема пищи — Всевышний дал ашшаритам намаз, и время обеда после намаза, — и следить, чтобы юный глупец не засиживался допоздна, ай-вах, с книжками, «а лучше бы вы засиживались на крыше с девушками, господин, ну что за обычаи такие, сколько вам лет уже, а ни одной рабыне не завернете подол, и от этого вы тоже злитесь, а что, старая Махтуба все понимает, а вот посмотрели бы хоть на Сухейю, вах, какая девочка, халифу впору, полногрудая, широкобедрая, в книжках ваших таких, небось, нету…».

От объяснений — матушка, это же сумеречник, он только с виду как юноша, а сам, небось, уже незнамо сколько веков бродит под этим небом, — Махтуба только отмахивалась. Сто лет были для нее невообразимым сроком, а уж «многие сотни лет» — такое просто не укладывалось в голове и потому проскальзывало мимо ушей. Старая невольница знала «вчера», «на прошлой неделе» и «перед Рамазза о прошлом годе» — а на большее ее не хватало. Тарег выглядел худым и, по правде говоря, бледным и вечно не выспавшимся, — и материнское чувство Махтубы трубило тревогу, требуя немедленно взять лишенного женской заботы заморыша под обширное крыло своей нежной опеки.

— Что встала, о ущербная разумом, тебя не к колодцу, тебя к джиннам посылать, наливай, наливай воду в чашку, — отчитывала и подгоняла юную испуганную невольницу мамушка.

Девушка служила нерегилю уже много месяцев — с тех самых пор, когда ее вместе с остальными слугами повелитель верующих подарил самийа в честь победы при Беникассиме. Но она, видать, так и не привыкла к виду сумеречника, и каждый раз, оказавшись лицом к лицу с Тариком, впадала от страха в натуральный столбняк.

Наконец вода оказалась в плоской широкой чаше.

Тарег вздохнул и похлопал в ладоши — все вон. Трех невольниц, бестолково перетряхивавших содержимое деревянного ларя, и комнатного слугу словно снесло самумом. Махтуба осталась стоять посреди комнаты, грозно сложив огромные руки на огромной груди. Она нависала над Тарегом, сидевшим на прекрасном тустарском ковре, — «а вот тоже, если подумать, да простит Всевышний нашего повелителя, вот ковры так ковры, одни из Ахваза, другие из Тустара, а у нас даже приличного ковра нет, а ведь господину положена доля в добыче, и немалая, а вот чем без толку лаяться, вы бы спросили о деле, господин, я бы прикупила прислуги и самого необходимого, тех же ковров», — так вот, Махтуба нависала над сидевшим Тарегом подобно черной скале.

— Идите, матушка, — сурово обратился он к ней.

Смерив его неодобрительным взглядом, старая невольница развернула свои необъятные телеса по направлению к занавеси на дверях и, покачиваясь и сопя, пошла из комнаты:

— Ну ладно-ладно, Махтуба посидит за занавеской, раз уж господину так хочется секретничать, раз хочется колдовать в пустой комнате, то уж пожалуйста, только я вот что скажу — покойный вазир Яхья ибн Сабайх, которому служил мой отец, да будет доволен им Всевышний, никогда не просил его покинуть комнату во время совещаний с катибами, ну да что там, старая Махтуба и так знает, что сейчас господин будет колдовать на эту умейядскую шайтанку, чтоб ей провалиться в нору суслика и сломать ногу, где это видано, чтобы девчонка гонялась по землям верующих без мужчины, как последняя певичка или лютнистка, я бы еще потом прислала к ней сваху, чтобы та хорошенько проверила ее между бедер, что она там набегала, да, вот послал Всевышний эмиру верующих невесту, а господину нашему только и дел теперь, что за ней гоняться, даже поесть не поел толком, а кюфта остыло, и что теперь делать с холодной бараниной? А я не буду разогревать, не надейтесь, я пошлю на кухню за свежим кюфта для господина, и пусть принесут ребрышки барашка, раз не по нраву нам кюфта…

Ворчание постепенно удалялось в направлении комнат прислуги — дом кади Исбильи был Тарегу, пожалуй, великоват, но Хафс ибн Гийяс настоял на том, чтобы Ястреб халифа расположился в его скромном жилище. Какая милость, не уставал повторять старик, какая милость, милосердие эмира верующих вернуло мне сына. Скромный дом состоял из трех внутренних дворов харима, двух просторных залов мужской половины, примыкающих к ней хозяйской спальни, двух отдельных дворов с двухэтажной галереей-раушаном для мужской и женской прислуги, хаммама, конюшни и большого сада с финиковыми пальмами, розарием и кипарисовой аллейкой. Кади настоял также на том, чтобы большая часть его рабов осталась в доме прислуживать «знамени победы и мечу повелителя верующих», и Махтубе пришлось выдержать немало битв, объясняя, кто здесь назначен старшей невольницей и главой надо всеми слугами.