Дневник - Мария Константиновна Башкирцева

Первый крестьянин. – Мы шли вместе по большой дороге?

Второй крестьянин. – Шли.

Первый. – Мы нашли шубу?

Второй. – Нашли.

Первый. – Я тебе ее дал?

Второй. – Дал.

Первый. – Ты ее взял?

Второй. – Взял.

Первый. – Где она?

Второй. – Что?

Первый. – Шуба.

Второй. – Какая шуба?

Первый. – Да мы шли по большой дороге?

Второй. – Шли.

Первый. – Мы нашли шубу?

Второй. – Нашли.

Первый. – Я ее тебе дал?

Второй. – Дал.

Первый. – Ты ее взял?

Второй. – Взял.

Первый. – Где же она?

Второй. – Что?

Первый. – Шуба!

Второй. – Какая шуба?

И так до бесконечности. Только так как сюжет не был смешон для меня, я задыхалась, что-то поднималось к горлу и причиняло мне страшную боль, особенно потому, что я не позволяла себе плакать.

Я попросила позволения вернуться домой с Диной, оставив маму с ее мужем в русском ресторане.

Целый час я оставалась неподвижна, со сжатыми губами, со сдавленной грудью, не сознавая ни своих мыслей, ни того, что делалось вокруг меня.

Тогда отец начал целовать мои волосы, руки, лицо с притворными жалобами и сказал мне:

– В тот день, когда ты будешь действительно нуждаться в помощи или покровительстве, скажи мне одно слово, и я протяну тебе руки.

Я собрала мои последние силы и твердым голосом отвечала:

– Этот день настал, где же ваша рука?

– Ты теперь еще не нуждаешься, – ответил он поспешно.

– Да, я нуждаюсь.

– Нет, нет.

И он заговорил о другом.

– Вы, папа, думаете, что этот день настанет, когда мне понадобятся деньги? В этот день я сделаюсь певицей или учительницей музыки, но ничего не попрошу у вас!

Он не обиделся, ему достаточно было видеть меня такой несчастной, как только я могу быть.

Мне сказали, что этот господин Л. ищет богатую и умную жену, которая сумела бы создать необходимый для него политический салон.

По отношению ко мне такая претензия показалась мне смешной, и я ответила, что у меня нет никакого желания выходить замуж. Баронесса тем не менее продолжала настаивать на всех прелестях такой партии.

– Во всяком случае, – сказала она, – уверяю вас, следовало бы познакомиться с ними.

– Познакомиться? Что ж? Я ничего не имею против.

– Это друзья Кассаньяка, ярые бонапартисты. Вы ведь любите эти конспирации, политику…

Сегодняшнее утро вознаградило меня за мое горе. Мама разбудила меня и вручила мне записку от madam М. Она приглашает нас сегодня на завтрак и посылает мне записку от Кассаньяка.

Милая, славная женщина!

Отец мой собирался было ночью уехать, но раздумал, когда получил приглашение. В парадном сюртуке, с пожалованным ему орденом в петлице он с чарующей покорностью отправился со мной в 4-й этаж улицы Сент-Онорэ, 420.

На лестнице мы столкнулись с верным Бланом. Почему его называют верным? Не знаю, но мне кажется, это прилагательное вполне подходит к нему.

Верный Блан снял с меня шубу и шляпу. Мы вместе вошли в гостиную. Мой милый Кассаньяк был уже там. Он занял своей особой добрую половину гостиной. Начались представления. Мой отец держал себя премило; как и все русские, он в восторге от Кассаньяка.

Нас угостили таким роскошным завтраком, какого я совершенно не ожидала. Я сидела между Кассаньяком и Бланом. Беседовала я главным образом с Бланом, хотя горела желанием побеседовать с Кассаньяком. Но вид у него был до того важный, что я боялась показаться дерзкой и навязчивой и разыгрывала роль Виргинии.

Кассаньяк знает, что мама была в Париже два месяца тому назад. Заговорили как-то о фотографиях, и тогда он обратился ко мне:

– Я приготовил одну карточку для вас, но не посмел предложить ее вам, не испросив предварительного разрешения у вашей матушки.

– Господи, как строго господин де Кассаньяк соблюдает приличия, – произнес Блан своим насмешливым тоном.

– Это вас, кажется, удивляет? – спросила я.

Заметив, что я ела только виноград, он беспрерывно накладывал мне его на тарелку. Я опрокинула свой бокал, который увлек за собой и стоявший тут стакан.

26 ноября

Мой отец уехал! После четырех месяцев в первый раз я вздохнула свободно.

Сегодня мы ездили в Версаль. По дороге туда в наш вагон вошел какой-то еще довольно молодой француз, видимо галантный и любезный, – француз par exellence. Однако он произвел на меня такое впечатление, какое производят многие французы этого типа. Судя по внешним их приемам, они добры, но в глубине их души таится грубость и злость, они тщеславны и завистливы, остроумны и ограниченны. Когда он вошел в вагон, баронесса обратилась ко мне:

– Позвольте, дорогое дитя, представить вам г-на Л. – главу своей партии и, следовательно, вашего друга.

Я поклонилась, а баронесса продолжала знакомить между собою остальных.

– Есть еще место в вагоне? – вдруг раздался снаружи неприятный, резкий голос.

– А, это мой сын, – сказал г-н Л. – Да, место есть, войди.

Представили нам и сына, который оказался поразительно похожим на отца. Это был молодой человек, сильный брюнет, что называется, кровь с молоком. Ему можно было дать лет 27–28. Он носил эспаньолку и усы.

Пока нас знакомили, г-н Л.-отец переводил свои взоры с Дины на меня, желая угадать, которая из нас она. Я не хотела помочь ему в этом, так как и отец, и сын не понравились мне с первого же взгляда.

Молодой депутат начал говорить со мной о политике. В ответ на одну из его фраз я произнесла:

– Это мне говорил вчера г-н де Кассаньяк.

– Вы видели Поля де Кассаньяка?

– Да.

– Где же?

– У нас.

– У вас? Слышишь, папа, Поль де Кассаньяк имел честь быть представленным вчера госпоже Башкирцевой!

Он почти прокричал эти слова, как бы сердясь и желая спросить, зачем его впутали в эту историю, раз сам Поль де Кассаньяк…

– О нет, холодно, – ответила я, – мы познакомились не вчера, а четыре месяца тому назад.

Я присутствовала на заседании палаты депутатов. Обсуждали вопрос о церковном бюджете. Я кое-что помнила из газетных сообщений и теперь, внимательно слушая, быстро очутилась в курсе дела.

Г-н Л.-отец подходил к нам два раза во время заседания и указал нам всех знаменитостей, находившихся в зале. Одни сидели, сжав колени руками, и вся их поза как бы говорила, что они уже окончательно устали. Другие закрывали лицо руками или делали неопределенные жесты, которые, быть может, означали: остановитесь, будет уж!..

На скамьях левого и правого центра крайняя пестрота. На скамьях правой сидят все люди красивые, хорошо сложенные, хорошо одетые. Вид у них важный и манеры отменные. Все они стоят за Бога и за короля. На крайней правой – почти такие