Невѣста „1-го Апрѣля“ - Гюи Шантеплёр

Однако не надежда дать вѣжливый урокъ графинѣ Вронской направляла Мишеля въ Барбизонъ. Скорѣе раздраженное желаніе доказать Сюзанне, что у него сильная воля и онъ не намѣревается подчинить ее кому-бы то ни было. Затѣмъ онъ чувствовалъ себя несчастнымъ и поэтому испытывалъ ту смутную и суетную потребность причинять страданія другимъ, которую такъ часто рождаетъ горе.

Одного мгновенія было довольно, чтобы разсѣять очарованіе и вернуть молодого человѣка къ его сомнѣніямъ.

Былъ ли онъ любимъ? Онъ этого не зналъ теперь, и затѣмъ онъ чувствовалъ, что, если онъ и любимъ, его жизнь тѣмъ не менѣе будетъ безпокойна и тревожна. Никогда не сможетъ онъ избавиться отъ воспоминанія, которое Сюзи вызвала наканунѣ совсѣмъ ребяческимъ словомъ, выражавшимъ однако дѣйствительный фактъ: соглашаясь выйти замужъ за своего кузена, миссъ Севернъ думала только о его средствахъ.

Бѣдному или менѣе богатому и вынужденному вести борьбу за существованіе, было бы отказано. Теперь, въ тотъ часъ, когда его горячая мольба была бы можетъ быть понята, въ часъ, когда уже его признанія въ любви ожидали, его желали, — такъ какъ въ гнѣвѣ Сюзанны, кромѣ раздраженной гордости, трепетало и немного любви, — въ этотъ, казалось, рѣшительный часъ уныніе овладѣло Мишелемъ.

Какъ онъ при всемъ томъ обожалъ ее, этого капризнаго ребенка. Съ какой радостью, въ надежде высказать ей наконецъ свои сомненія и свою любовь, шелъ онъ къ ней, когда нашелъ ее блѣдную съ письмомъ Фаустины въ рукахъ!… И тотчасъ же, такъ быстро! — она сделала свой гибкій жестъ — непреклоннымъ, свой мелодичный, молодой дѣвичій голосъ — жесткимъ! Ея неудовольствіе было законно, но почему она выказала только гнѣвъ? почему она не плакала? Горе, значитъ, более сильное, чѣмъ оскорбленная гордость, не сжало ея сердца, когда она могла думать, что не любима? Почему она была зла, почему она стала искать и тотчасъ же нашла самыя жестокія слова?

Что касается этой угрозы разрыва, брошенной какъ бы случайно, это было просто необдуманное слово; Мишель страдалъ и отъ этой угрозы, но онъ обуздалъ свое страданіе. Теперь нужно было, чтобы Сюзанна знала хорошо, что ей не было даровано право говорить: „я вамъ запрещаю“, разъ она не желала говорить: „я васъ прошу“… Можетъ быть, Мишель также хотѣлъ ее наказать за то, что она сомнѣвалась въ немъ… который такъ сомнѣвался въ ней?

Итакъ, онъ рѣшилъ ѣхать въ Барбизонъ, и на слѣдующій день послѣ ссоры направился къ вокзалу, чувствуя смертельную тоску и гораздо болѣе сильное желаніе запереться со своими книгами въ башнѣ Сенъ-Сильверъ, чѣмъ слушать сѣтованія г-жи Вронской.

Это имя будило въ немъ — и онъ это обнаруживалъ въ себѣ съ нѣкоторымъ удивленіемъ — лишь очень отдаленное эхо.

Воспоминаніе, которое онъ стыдился бы изгнать, оставалось въ глубинѣ его души, воспоминаніе о прекрасной молодой дѣвушкѣ, получившей его первую клятву, давшей ему первую радость и его первое мужское страданіе, но прекрасный образъ не походилъ на вдову графа Вронскаго, и новая любовь, менѣе экзальтированная, но можетъ быть болѣе сильная, преодолѣла волненіе, вызванное вреднымъ любопытствомъ и горечью обманутой страсти, которое толкнуло Мишеля войти въ ложу, гдѣ, какъ онъ зналъ, онъ увидитъ Фаустину и которое вновь захватило его въ Трувиллѣ, въ тотъ майскій вечеръ, когда, казалось, будто волны приносили вопли страдальцевъ, умирающихъ подъ пыткой.

Съ полнымъ равнодушіемъ, безъ ненависти, какъ и безъ любви, молодой человѣкъ собирался встретиться лицомъ къ лицу съ той, которую онъ когда-то любилъ и такъ потомъ ненавидѣлъ.

Его гнѣвъ проходилъ. Фаустина говорила, что она несчастна. Кто знаетъ? Можетъ быть въ концѣ-концовъ это и было такъ! Мягко, съ тонкой деликатностью, онъ дастъ ей понять, что она избрала ложный путь. Онъ любилъ свою невѣсту; его счастье, его безграничное счастье было въ любви Сюзанны. Но онъ постарается быть въ своихъ совѣтахъ, если ихъ действительно просятъ, вернымъ другомъ, о которомъ говорило письмо.

Въ то время какъ Треморъ думалъ обо всемъ этомъ, онъ услышалъ, какъ его позвали, и онъ издалъ восклицаніе удивленія и радости, замѣтивъ Дарана, который былъ въ Париже со вчерашняго дня, но котораго онъ ожидалъ въ Ривайеръ только завтра. Они шли одинъ моментъ другъ подлѣ друга, разговаривая черезъ пятое въ десятое, какъ всегда бываетъ, когда есть многое, что сказать; затѣмъ Даранъ, следовавшій теперь въ томъ же направленіи, что и Мишель, спросилъ его о цѣли прогулки.

— Я ѣду съ поѣздомъ въ 11 часовъ, — отвѣтилъ молодой человекъ съ какой-то покорностью, — ѣду въ Барбизонъ.

— Въ Барбизонъ, совсемъ одинъ? По дѣламъ?

— Да, по дѣламъ.

— Это очень спешно?

— И да и нѣтъ… — сказалъ Мишель равнодушно.

— Скажи-ка, разве нѣтъ возможности написать? Мы провели бы прекрасно цѣлый день вмѣстѣ у меня! Ты увидишь, я привезъ изъ своего путешествія цѣлую кучу вещей и затѣмъ у меня также масса новостей, которыя нужно тебѣ разсказать. Это тебя не соблазняетъ?

Это его напротивъ очень соблазняло. Онъ не чувствовалъ себя въ настроеніи признаній: даже передъ Дараномъ, своимъ вѣрнымъ другомъ, онъ хотѣлъ умолчать сегодня о сомнѣніяхъ, которыя его грызли, но ему казалось, что атмосфера простой и естественной близости, прежніе разговоры, дали бы ему забыться отъ его мученій. Онъ, однако, колебался, Сюзанна ни въ какомъ случаѣ не должна была предположить капитуляцію передъ ея требованiями.

— Ты боишься разсердить твою невѣсту? — спросилъ Даранъ, обладавшiй большой находчивостью.

— Моя невѣста меня сегодня не ждетъ.

— Превосходно! Послушай, откровенно говоря, Треморъ, нѣтъ ли возможности отложить твое дѣло?

— Да, — заявилъ наконецъ Треморъ, хотя еще нерѣшительнымъ тономъ.

— Тогда я тебя похищаю, — рѣшилъ Даранъ, — ты напишешь письмо у меня, я велю его отнести на вокзалъ, и до вечера мы не разстаемся. Это рѣшено.

Миссъ Севернъ мало спала эту ночь.

Вечеромъ она объявила, что чувствуетъ себя совершенно здоровой и что она рѣшила начать свою прежнюю жизнь здоровой молодой дѣвушки, что, впрочемъ, ей уже давно разрѣшено докторомъ.

Она рѣшила съ самаго утра заглушить свое горе и непріятныя размышленія, которыя не преминутъ ее безпокоить весь день. Она сопровождала Колетту въ Прекруа, куда только что пріѣхали Бетюны, она болтала, смѣялась, и шумная радость Клода и двухъ дѣвчурокъ нашли въ ней самый живой откликъ. Однако, вопреки самымъ похвальнымъ усиліямъ, ея воображеніе блуждало въ другомъ мѣстѣ, далеко отъ Прекруа, подъ большими деревьями Барбизона, въ длинныхъ и свѣжихъ аллеяхъ лѣса, гдѣ опиралась на руку хорошо ей знакомаго кавалера, свѣтлая и изящная дама, которую, какъ ей казалось, она тоже знала.