Мое преступление - Гилберт Кийт Честертон

быть высказывания. На то есть, как я уже сказал, очевидная причина. Поскольку вопрос действительно важен и весом, когда он включает в себя весь космос или, по крайней мере, значительные его области и периоды. Если вопрос всеобъемлющ, то он серьезен. И если он всеобъемлющ, то содержит в себе и много комичного. Если вы говорите о малом, оно может быть абсолютно серьезным: Наполеон, к примеру, был мал ростом, и он был очень серьезным; то же самое относится и к микробам. Если взять некий изолированный предмет, можно получить чистейший экстракт весомости и внушительности. Но если рассматривать нечто большое (как, предположим, Солнечная система), оно может оказаться комичным, по крайней мере отчасти. Бактерии очень серьезны, потому что несут смерть человеку. А звезды забавны, потому что порождают жизнь, а жизнь порождает веселье. Если у вас сложилась, скажем так, некая теория относительно человека, но вы можете доказать ее, только ссылаясь на Платона и Джорджа Вашингтона, ваша идея может оказаться легковесной. Но если вы сумеете подтвердить ее, говоря о дворецком или почтальоне, тогда она серьезна в силу своей универсальности. Нет никакого неуважения в том, чтобы использовать нелепые метафоры в важном споре, наоборот, это наш долг – употреблять их. Это проверка на серьезность. Проверка на состоятельность религии либо идеи – объяснение ее на примере горшков и кастрюль, ботинок и бочонков с маслом. Проверка на убедительность философии – защита ее причудливыми аргументами. Проверка на истинность религии – шутки над ней.

Когда я был еще очень молодым журналистом, меня выводила из себя одна особенность типографских работников, которую, возможно, замечали и другие люди с похожими взглядами. Равно как и их ошибочное мнение о том, что рационалист и националист – это одно и то же. Я имею в виду манеру печатников превращать слово «космический» в слово «комический». В те времена меня это очень раздражало. Но позже я пришел к выводу, что они были правы. Глас народа всегда прав. Космическое комично.

Более того, есть еще одна причина, в силу которой нам почти неизбежно приходится в эксцентричной манере защищать то, во что мы всерьез верим. Эксцентричность сама по себе тесно связана с серьезностью. Пока что-либо не превознесли, его невозможно низвергнуть. Почему это забавно, когда человек внезапно поскользнется посреди улицы? Здесь возможно лишь одно разумное объяснение: потому что человек – подобие Бога. Если упадет кто-то еще, это уже не будет забавно. Никто не находит ничего смешного в том, как падают деревья. Никто не видит утонченного абсурда в том, как падают камни. Ни один человек не остановится на дороге с громким смехом при виде падающих снежинок. К падению молний относятся с полной серьезностью. Обрушение крыш и высоких зданий воспринимают всерьез. И только когда споткнется человек, мы начинаем смеяться. Почему же мы смеемся? Потому что это важный религиозный вопрос: это Падение человека. Только человек может быть нелеп, поскольку только он может быть возвеличен.

Все вышеизложенное, занявшее большую часть моей статьи, было не более чем отступлением от темы. Пора вернуться к моему разгоряченному корреспонденту, который упрекнул меня в легкомысленном отношении к спиритизму. Очевидно, что этот образованный человек в самом деле очень на меня рассердился. Он употреблял в письме крепкие выражения. Заявил, что я напоминаю его брата: вероятно, это должно было разверзнуть передо мной бездонную пропасть позора. Суть его нападок можно свести к двум утверждениям. Во-первых, он спрашивает, какое право я имею рассуждать о спиритизме, если сам признаюсь, что не побывал ни на одном сеансе. Все это замечательно, но существует великое множество событий, на которых я сам не присутствовал, но не имею ни малейшего намерения отказываться от разговора о них. Я не собираюсь (к примеру) прекратить обсуждение осады Трои. Я не намерен безмолвствовать по поводу Французской революции. Мне не заставят молчать о недавно оправданном убийстве Юлия Цезаря. Если рассуждать о спиритизме не имеет права никто, кроме тех, кто побывал на сеансах, то из этого вытекают достаточно серьезные выводы: точно так же можно сказать, что никто не имеет права говорить о христианстве, за исключением тех, кто присутствовал в момент сошествия Святого Духа. И это было бы ужасно. Мне представляется, что я в состоянии сформировать свое мнение о спиритизме, даже не общаясь с духами, равно как и свое мнение о Японской войне[72], не встречаясь с японцами, или об американских миллионерах, не будучи знакомым (благодарение Господу) ни с одним из них. Блаженны не видевшие, но уверовавшие:[73] это изречение можно назвать проповедью современной журналистики.

Однако второе возражение моего корреспондента выглядит более важным. Он обвиняет меня в отрицании ценности обмена сообщениями с соседними мирами. Я никогда не отрицал этого. Вот что я говорил на самом деле: исследования в области спиритизма строятся на иных принципах, чем все прочие. Если человек насаживает наживку на крючок, рыба обязательно клюнет на нее, даже если сам он заявляет, что никаких рыб вообще не существует. Если человек намазывает ветку птичьим клеем[74], птица обязательно попадется, даже если он считает веру в птиц предрассудком. Однако душу нельзя поймать на наживку. Нельзя поймать Бога с помощью птичьего клея. Все разумные учения соглашаются с тем, что такая поимка в определенной мере зависит от веры ловца. Таким образом, все сводится вот к чему: если у вас нет веры в духов, то все ваши усилия будут тщетны, а если она есть – то зачем вам ловить их? Если вы не верите, то не сможете. А если верите, то не станете.

В этом существенное различие между исследованиями в данной сфере и в любой другой. Жрец взывает к богине по той же причине, по которой муж зовет жену: потому что уверен, что она есть. Если человек будет очень громко выкрикивать слово «Мария» исключительно для того, чтобы убедиться, что если он будет заниматься этим достаточно долго, в конце концов какая-нибудь женщина с названным именем придет к нему и станет его женой, он как раз и окажется в положении современного спиритиста. Приверженцы старых религий взывали к своему Богу. Приверженцы новых обращаются к любому богу, который согласится стать их Богом. Смысл всех религий, которые существовали в мире прежде, состоял в том, что