Война (СИ) - Дильдина Светлана

— О чем ты думаешь? — угадал, похоже, ее сомнения.

— О том, что я по сравнению с такими ныряльщицами — просто кукла в дорогом платье.

— Не сравнивай — это другая судьба. Ты очень талантлива, у тебя чудесный голос и песни…

А он разве слышал?

— Слышал, — ответил на невысказанный вопрос, — В саду Кленов во время праздника листьев, и в доме городского судьи этой зимой — я не хотел, чтобы обо мне знали гости, мы лишь переговорили с хозяином. Ты сидела возле картины с изображением лотосов. И пела про далекие острова, где они растут и где люди бессмертны…

— Но… вам никогда не хотелось, чтобы я сыграла или спела здесь, в этом доме.

— Мне не хотелось, чтобы ты ощущала себя… приглашенной артисткой. А ты была гостьей.

— Я была уверена, что вы не любите музыку, — сказала Лайэнэ.

— Люблю. Но не на бегу, а у меня никак не выходит выделить время и послушать ее как следует.

Никогда так с ней не говорил. У него сейчас было очень хорошее лицо, не чертами — они никогда и не казались плохи, а ясное, словно заботы ушли, и можно порадоваться. Но почему-то страшно.

— Ты ведь давно знаешь, что не просто случайная женщина для меня, и не просто временная помощница. Ты наверняка поняла это раньше меня, а я… тебе доверяю. Хотя долго пытался убедить себя, что не должен.

— Напротив, я никогда не думала…

Замолк ненадолго, и видно было, что его огорчили слова. Не попытался скрыть это…

— Вот как. Но ведь всем женщинам свойственно наблюдать и оценивать, и тебе, думаю, не в меньшей степени. Ты очень умна и замечаешь любую мелочь. Значит… Неужели я в твоих глазах настолько… лишь печать, заверяющая указы, в человечьем облике?

— Это хороший образ, но он неверен. Печать сама ничего не решает.

— И тебе не нравится, что я могу решать? — взял ее за руку, легко так, и будто привычно.

Лайэнэ упорно смотрела в пол. Если сейчас ей будет велено поднять лицо… как жаль, что она почти не пользуется краской, та скрывает следы волнения.

— Если ты захочешь остаться со мной… — едва уловимая пауза, но говорил он уверенно, — То все остальное сможешь делать, как пожелаешь. Выступать… устраивать праздники…

— Это слишком много. Слишком большая свобода. Такое бывает, но не прощается, и очень часто кончается плохо.

— Почему?

— Потому что женщина не может быть яркой и независимой, даже если она принадлежит одному человеку. В таком случае ей надлежит развлекать его одного, иногда, может быть, появляться в обществе, но покинуть Квартал. Или даже иметь одного главного покровителя, но не отказываться от других встреч.

— Как ты и жила?

— Да, так. Никто не может одновременно бежать по двум разным тропам.

— А просто остаться со мной ты не хочешь? — спросил очень тихо, и очень отчетливо — так мастер рисует кистью знаки. А ведь ему не ставили голос, как артистам, откуда умение им владеть?

Если она согласится… у нее будет другой дом, уже не в Квартале, скорее всего — и больше, дороже. Можно будет устроить сад, как всегда хотела — чтобы он был равно красив и зимой, и летом, нанять искусных садовников; можно будет носить любимые цвета, не отстаивая каждый раз в душе это право, и в пруду выращивать водяные лилии. Белые. Ведь это растение, не более того. И человек, который ей все это обеспечит… что уж скрывать, он ей нравится. Такая уж она удалась — слабая. Но он бы нравился многим, если б хоть чуть-чуть захотел, и вовсе не из-за денег и положения…

В голове словно взорвался хор голосов. «Ты дура!» — кричали они, перебивая друг друга. Верно, все, от портовой девки до небесных дев, покатились бы со смеху, если б узнали. Но Лайэнэ решение приняла. Слишком хорошо понимала, почему он сделал ей такое предложение. Так получилось — она волей случая стала соратницей, она удобна, и, если связать ее покровительством, лишних тайн она точно не выдаст.

Он, похоже, не верит женщинам. Жаль… Предложение сказочное, но… ей скоро придется идти против его воли, зачем ему снова обман? И все-таки между ними была искренность, была пусть едва намеченная, но истинная приязнь. Пусть она дура, пусть потеряет все, но прошлого уже не отнять.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

И… даже если она слишком много о себе возомнила, пока жив еще кое-кто, ей не будет покоя. И никому рядом с ней. Это Майэрин не была по-настоящему интересна… счастливая.

— Это очень большая честь, господин. Но я не могу.

**

Лотосы возле берега, нарисованные легкой и быстрой кистью… У него был похожий рисунок, может, набросок того же художника? На картине он не заметил подписи, а в живописи разбирался не столь хорошо, чтобы точно сказать.

Когда остался один, прошел в библиотеку, достал большой деревянный ларец. Рисунки лежали там, наклеенные на тонкие деревянные пластины.

Вот этот… похож. Цветы над водой в утренней дымке. Нежно-розовое и голубое, как тогда платье Лайэнэ и ее украшения, и сама она как лотосовый бутон на озерной глади… но смысл придумывать то, чего нет? Просто ей не идет красное.

Там, на другой картине, еще плыла уточка, здесь никого.

Кэраи вернулся в кабинет. Положил перед собой бумагу, расправил, обмакнул в тушечницу кисть.

Снег сошел, скоро окончательно просохнет земля, придет время чинить мосты и дороги. Раз в южных округах много беженцев, пусть задействуют их, но нельзя начинать с силы. Главам округов надлежит прикинуть, сколько они могут выделить средств. Остальное найдем… В Окаэре и Мелен беженцам не рады, им лучше работать и после вернуться домой с деньгами, чем под конвоем отправиться на выселки соседней провинции и трудиться там за скудную еду.

Черные знаки ложились на зеленоватую бумагу ниили, изготовленную специально для указов. Поэты и влюбленные выбирают другую бумагу, мраморную шитека, шелковистую, иногда с рисунком в углу — символом настроения или приметой времени года.

Наверное, она привыкла получать такие послания.

Конечно, она еще молода и красива, смысл ей связываться с человеком, положение которого под угрозой? Война не затронет ее. А Дом Таэна еще как затронет. И кем она окажется тогда? Обратно не так-то просто вернуться, обожатели превратятся в насмешников.

Всегда знал, что она умная женщина.

Известие от господина подручного министра финансов пришло в полночь, и голова у Кэраи была занята другим, поэтому он не сразу сумел собраться с мыслями. Писал один человек, но голос за знаками был — другого; сам начальник воспользовался верностью подчиненного, и при этом никак не был связан с посланием.

Выбран то, кто сменит вашего брата, гласили строки. У вас еще есть время успеть…

Успеть. Ничего не сказано, никаких повелений, но все понятно. Только есть ли в том смысл? Если падаешь с высокой горы, бесполезно подстилать солому у ее подножия.

Значит, преемник избран, и помимо здешних на время ему отдадут войска соседней Окаэры — сразиться с захватчиками, не допустить волнений; а потом подоспеют другие, если понадобится. И, возможно, ему отдадут и саму провинцию — а может, так и оставят командовать солдатами, а главным сделают другого, верного трону сановника.

Говорят, утро помогает сделать правильный выбор, но до утра оставалось еще много часов — рассветало уже быстрее, чем в зимние месяцы, но все-таки, все-таки…

Кэраи в слабом свете настенных ламп бродил по дому, порой пугая слуг, задремавших в коридорах. Вспоминал разговор с Лиэ, ее слова о заговоре; рассказ посла. Сейчас заговорщикам самое время, если узнают о назначении…

По здравому разумению, сидеть бы им тихо и не высовываться. Тори Аэмара так бы и поступил. Нэйта — нет.

Еще не рассвело, как велел оседлать коня. Взяв верного Ариму и двух других, бывших с Кэраи в Мелен, ускакал в Срединную. Не заметил, как серый полумрак вокруг посветлел, наполнился золотом — настолько мрачными были мысли.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Тагари не сложит свои полномочия — не данные Столицей, а давным-давно завоеванные предками. Тогда всему их Дому конец. И самому Кэраи, и дальней родне, и тому мальчику, которого так смешно оберегает Лайэнэ.