Шлиман. "Мечта о Трое" - Г. Штоль

Вовремя приходит на память и забытая прежде пятая пифийская ода Пиндара, рассказывающая о том, как герои Эгидова дома являются в Кирены и делают их великими и прекрасными. В благодарность же за это народ потом хоронит их на агоре.

В той же самой оде Пиндар пишет о царях, чьи дома находились прямо на рыночной площади, и в тот же день Шлиман обнаруживает к югу от агоры большой, циклопической кладки дом. Но ведь он без окон, а цари вряд ли жили в мрачных пещерах — или ему кто-нибудь возразит? То, что сохранилось, всего лишь фундамент, и огромное количество желтого праха, заполняющего помещения, как раз и доказывает, что верхняя часть постройки была сложена из простых сырцовых кирпичей. Странно, впрочем, что среди этого мусора попадаются кусочки штукатурки, расписанные красной, синей и желтой краской. До сих пор ни в одном доме циклопической кладки не находили оштукатуренных стен, и Гомер никогда не сообщал ни о чем подобном. Отсюда Шлиман делает вывод, что эти кусочки штукатурки не имеют для него ценности, так как, очевидно, остались от деревянных домов более позднего поселения.

Но зато другие вещи, несомненно, принадлежат первоначальным обитателям этого дома: кольцо, вырезанное целиком из белого оникса, с изображением двух самок оленя, любовно повернувшихся к сосущим их детенышам. Это изящно и искусно сделанная вещица относится ко времени, которое на несколько веков предшествовало эпохе Гомера. А ведь есть все еще филологи, не желающие признать, что такие описанные Гомером произведения искусства, как Ахиллесов щит, пряжка от плаща Одиссея с изображением собаки и оленя, кубок Нестора с голубями, могли существовать на самом деле!

Потом находят великолепные топоры из яшмы, веретена из блестящего голубого камня и, что особенно интересно, черепки вазы, на которой изображено выступление в поход воинов, — их провожает взглядом женщина с воздетыми в мольбе руками. На героях доходящие до бедер, украшенные бахромой панцири, поножи, шлемы. Они несут большие круглые щиты и длинные копья. Их типизированные лица с необыкновенно длинными носами, огромными глазами, и острыми бородами кажутся чуть смешными. 

Стаматакис может, наконец, вздохнуть с облегчением. Шлиман уезжает. Султан попросил его приехать в Трою и показать раскопки императору Бразилии, прибывшему с государственным визитом. Шлиман, водя императора по раскопкам, испытывает немало радости, ибо тот с восторгом читает наизусть «Илиаду», страницу за страницей и без ошибок. Шлиман не преминул послать об этом в «Тайме» телеграмму. Ее перепечатывают многие газеты. «Я не могу сказать, что меня больше поразило, глубокая ученость императора или его поистине чудесная память». Что это — дешевая лесть? Конечно, нет! Фраза эта адресована не императору, но куда больше недалеким и завистливым греческим министрам и чиновникам. Поэтому не удивительно, что после возвращения Шлимана Стаматакис считает, будто с ним иметь дело стало в сто крат тяжелее, чем прежде. Не удивительно и то, что с таким предвзятым мнением эфор находит поводы для недовольства даже там, где, будучи в лучшем настроении, он их вряд ли бы увидел.

В октябре Стаматакис вынужден опять слать телеграммы и горячо протестовать: кладку более поздней эпохи, закрывающую часть дромоса, который ведет к сокровищнице, раскапываемой под наблюдением жены Шлимана, ни в коем случае нельзя разбирать! Но вопреки этим протестам вход с его пилястрами, украшенными каннелюрами, уже откопан, расчищена и внутренняя часть сокровищницы — там осталась только полоса земли и мусора высотой в два с половиной и шириной около четырех метров. После набега Вели-паши вряд ли можно рассчитывать на какие-либо ценные находки, и Шлиман идет Стаматакису даже на большую уступку, чем тот требует: он полностью прекращает копать в этом месте и всех рабочих, сто двадцать пять человек, ставит на раскопки агоры. Здесь скоро можно будет добраться — наконец-таки! — до самого главного. Шлиман лишь попутно еще раз требует разрешения расчистить стены, примыкающие к Львиным воротам. Археологическое общество, как обычно, продолжает пребывать в бездействии и отделывается пустыми обещаниями. Тогда он записывает в дневнике, что это безобразное зрелище не может быть поставлено ему в вину; а главное, как только начнутся дожди, оставшаяся неубранной земля снова завалит все, что было откопано с таким трудом.

Стаматакис, осмелевший из-за уступчивости своего вечного противника, пытаясь сделать его еще более податливым, так долго жалуется своим начальникам, пока те снова не добиваются грозной телеграммы министра. Префект вежливо и озабоченно вручает ее Шлиману. Но это уж слишком! Терпение Шлимана, сохраняемое им ради пользы дела, лопается. Он вдруг сразу перестает видеть в Стаматакисе только надоедливого упрямца и кляузника. Теперь вдруг он сразу вспоминает все почти забытые уже мелкие обиды: Стаматакис превращается в злейшего врага почти сказочных размеров. Шлиман вне себя от ярости. Ведь он в конце концов знаменитый Шлиман, известный всему миру открыватель Трои! И он все это должен сносить? Никогда. Он, в свою очередь, посылает телеграмму:

«Господин министр, мы с женой месяцами подвергаем себя здесь всякого рода лишениям. Месяцами страдаем мы от страшной жары и непрестанного ветра, наши глаза воспалены от пыли, которая все время летит нам в лицо. Я ежедневно расходую более четырехсот франков во славу вашей страны. Поэтому ваша телеграмма недостойна как вас, так и того, чтобы я ее читал. Много несправедливостей претерпел я уже в Греции!»

Положение осложняется до крайности. Софья, до сей поры молчаливо взиравшая на все это, считает необходимым вмешаться. Недолго думая, она едет в Афины. «Завтра меня примет министр», — телеграфирует она мужу. Тот отвечает: «Пусть Афина Паллада направляет твои шаги и увенчает успехом твои усилия, чтобы удалось добиться замены нашего врага каким-нибудь разумным человеком». Министр прямо-таки огорошен, когда ему излагают дело совершенно под другим углом зрения. Тут же, в присутствии Софьи, он составляет телеграмму Стаматакису, призывая его перейти на примирительную позицию.

Стаматакис отвечает обиженно: «Господин Шлиман хочет всегда делать то, что ему заблагорассудится. После последней бурной сцены я вызвал бургомистра Микен, и только через него или через смотрителей мы со Шлиманом общаемся между собой. Его жена возвратилась из Афин. Лучше бы она вообще не возвращалась! Во всем виновата она, и я опасаюсь, что теперь все начнется сначала».

Одновременно Стаматакис пишет в Археологическое общество: «Только не терпящий возражений характер Шлимана, его упрямство и его стремление следовать лишь собственным желаниям были причиной этих сцен».