Наяву — не во сне - Ирина Анатольевна Савенко

войну нужные нам «дрова» не были проблемой. Свой хлеб каждый из нас делил на три части, мы смешивали его с горячей водой, вскипяченной в котелке Дмитрия Сергеевича,— этот котелок сразу же стал общим, нашей единственной посудой. Хлебную тюрю ели трижды на день, очень было вкусно и даже в какой-то мере сытно.

Принялись мы ежедневно бродить вокруг небольшого поселка, где стоял наш барак, рыскали по помойкам и находили в них массу полезных вещей. Разыскали большую жестяную продырявленную миску. Наш Антон Иванович, экономист лет пятидесяти, самый умелый, самый хозяйственный из нас, пошел с этой миской в мастерскую Павловского затона и там с чьей-то помощью запаял. Это было большое счастье — мы приобрели посудину для стирки и мойки. Вместо мыла применяли золу из печки, завязывая ее в найденную опять-таки на помойке тряпочку. Вообще тряпочки мы подбирали любые, независимо от материала, цвета и размера. Хорошенько вываривали их с золой на плите, а потом Антон Иванович мастерил из них разные полезные вещи. Сшивая разнокалиберные лоскуточки (на это разнообразие мы не обращали внимания), соорудил нам, женщинам, тряпичные капоры и такие же тапочки. Тапочки сшил и мужчинам.

Как все эти приобретения радовали и облегчали жизнь! Как-то мы нашли на помойке алюминиевую ложку с наполовину отломанной ручкой, но ничего, что ручка короткая,— отмыли, отчистили ложку и ели ею по очереди свою тюрю, а раньше делали это с помощью щепок.

Самое приятное началось примерно через неделю после вселения: однажды, идя на свою обычную прогулку к одной из помоек, мы увидели под забором зеленые, веселые, только что пробившиеся из-под земли ростки крапивы. Какая же это была радость! Аккуратно сорвали их все и, придя домой, нарезали крапиву (перочинный нож вернули Дмитрию Сергеевичу при выходе из новосибирской тюрьмы), ее всего-то была щепотка, положили понемногу в наши тюри, перекипятили — и какой чудесный получился борщ!

И пошло... С каждым днем крапивы нарастало все больше, и с нею в нас входили такие нужные нам витамины.

Словом, начали постепенно оживать. Увы, не все. Стал болеть Антон Иванович, этот добрый ангел нашей порожденной несчастьем семьи, тихий, деликатный, никогда не жалующийся на свои личные беды. Он старался изо всех сил помочь и всем вместе, и каждому в отдельности, без конца придумывал разные добрые сюрпризы, всячески улучшающие наш быт, поднимал нам настроение то доброй шуткой, то интересным рассказом, то подарком — найденной на помойке гребенкой, кусочком зеркальца или еще чем-либо нужным, полезным. Заключение Антон Иванович кое-как выдержал, оно было значительно короче, чем у нас, киевлян, а вот теперь, на свежем воздухе, стал сдавать — опухли ноги, начал задыхаться. Но опять-таки держался молодцом, уверял нас, что скоро все пройдет.

Пожили мы так чуть больше месяца. Однажды сидим в обеденное время вместе в нашей женской комнате, как вдруг широко распахивается наружная дверь, и мы видим на пороге Балакшина, а рядом с ним — женщину, довольно молодую и даже можно сказать красивую, вот только глаза у нее глубоко посажены и какие-то недобрые, хоть и улыбающиеся. В тулупе, голова закутана в пуховый платок, в руках — кнут.

Поздоровались. Мы дружно ответили и, конечно, заволновались. Начальство приехало, значит, по делу. Видать, предстоит какая-то перемена, а как они страшны в нашем положении, любые перемены... Жили бы уж вместе, как живем. Словом, застыли в напряженном ожидании.

А Балакшин, обращаясь к своей спутнице, сделал широкий жест в нашу сторону: «Любого выбирайте. Все культурные, все образованные, все интеллигентные».

Женщина принялась пытливо разглядывать нас. Наконец решительно ткнула кнутовищем в мою сторону: «Вот эту!»

«Берите свои вещи, выходите,— сказал мне Балакшин.— Это председатель колхоза «Красные горки» — Елена Михайловна Карманова. Вы будете работать у нее счетоводом колхоза».

Я растерялась. И обрадовалась, и еще больше испугалась — ведь это разлука с друзьями, а мы с ними сжились, как одна семья. Но зато я буду работать, что-то получать и постараюсь помогать им.

Спросила у Кармановой, далеко ли до ее колхоза. Оказалось, двенадцать километров. Условились с товарищами, что по воскресеньям они всей компанией будут приходить ко мне. Поплакала, глядя на их растерянные, грустные лица, и поехала на новую жизнь.

Глава III. В СИБИРСКИХ КОЛХОЗАХ

Колхоз «Красные горки» Красноярского края Сухобузимского района — небольшое село, всего одна улица. Только два дня назад, приехав сюда, получила возможность написать маме — знала, что незадолго до войны она отправилась в Чимкент навестить мою сестру Таню, своих любимых учеников...

Председатель колхоза Карманова дала мне конверте маркой — ведь теперь у меня есть обратный адрес, я могу ждать ответа. А больше некуда писать — Киев под немцами, Житомир тоже. Жду ответа каждый день, каждый час, каждую минуту. Живы ли Леня, Иосиф, мама? Мучительна томлюсь этой неизвестностью, а особенно сейчас, когда переписка стала для меня возможной.

Карманова отвела меня на квартиру к своей родственнице Анне Кузьминичне, тоже Карагановой, пообещала, что за предоставление мне жилья ей будут платить по одному трудодню в сутки.

Хозяйка показалась мне приятной женщиной, первое впечатление не было обманчивым. Поместили меня в одну из двух, непроходную комнату. У Анны Кузьминичны двое детей — мальчик Павка и девочка Зина. С белобрысым Павкой мы вскоре стали друзьями. О многом меня расспрашивал этот одиннадцатилетний мальчишка с добрыми и широко распахнутыми, небесно-голубыми глазами. О чем только я не рассказывала ему! О Киеве, об Украине, о своей работе, о миленьком Ленечке. Все ему было интересно. Его сестре Зине порой наскучит слушать, убежит, а Павка никогда не уставал от моих вечерних рассказов.

На следующее утро после приезда в «Красные горки» я отправилась в колхозную контору. Обыкновенная тесаная изба, одна-единственная комната. Впереди, под окном,— довольно большой стол, за ним положено сидеть мне. Направо — меньший — для председателя, бригадира или приехавшего из района начальника. Слева — шкаф для конторских книг и разных бумаг. Посреди комнаты — железная печка, возле нее всегда груда сырых березовых дров, кругляков, привезенных прямо из леса и здесь распиленных. Такие же дрова, только не нарезанные, а целые березы, возили потом из колхоза и мне, в дом моей квартирной хозяйки.

В колхозной конторе почти всегда жарко, топят вовсю, даже сейчас, в начале июня. Я сходу сажусь за бумаги, за книги. Разбираюсь постепенно, по мере потребности. Председатель или кто-нибудь ил пожилых колхозников рассказывает, куда надо записать трудодни, куда — измеренный в поле посев, намолот или же отел коров, а то и