Верую… - Леонид Пантелеев

…Что сказать о ее августейшем брате? Существует мнение, что Николай был горький пьяница, напивался до безобразия. Это неверно. Те, кому случалось с ним пить, поражались его самообладанию: пил он наравне со всеми, но головы не терял, походку сохранял твердую. Мне самой не раз приходилось видеть, как он выходил из собрания часов в 7–8 утра на крыльцо к экипажу, разговаривая с окружающими, — это после того, как целую ночь гуляли и пили. Погуляв по своему парку, он с 9 часов начинал прием, не отдохнув после бессонной ночи. Зимой император любил сам расчищать дорожки в парке, которые специально для него оставляли в снегу».

Вот образец моего письма, из тех, что сохранились и вернулись ко мне:

…Много писать сейчас не могу. Хочу только поблагодарить Вас за письма и ответить на те Ваши вопросы о Москве, на которые ответить не успел.

Донской монастырь не существует как монастырь, если не ошибаюсь, со времен патриарха Тихона. Сейчас это — некрополь, музей монументальной скульптуры или, точнее сказать, свалка, куда стащены со всей Москвы и погибают, ржавеют, разрушаются памятники, ограды, фрагменты Триумфальных ворот и прочая старина — вплоть до прекрасного андреевского Гоголя, место которого на Арбате занимает ныне некий ухарь-купец, рубаха-парень, у которого — из соображений благопристойности — даже нос укорочен и не похож на гоголевский птичий нос.

Насколько мне известно, действующих монастырей в Москве нет. Лет 15 назад восстановлена и существует на правах обители Троице-Сергиева Лавра. Я был там вскоре после ее открытия.

…В Москве я жил несколько лет после демобилизации и знаю город, пожалуй, не хуже многих коренных москвичей, особенно молодых.

Рестораны Тестова и „Московский базар“ не существуют. Из старых заведений подобного рода сохранились, кажется, „Метрополь“, „Прага“, „Яр“, „Большая Московская“ (последние два под другими названиями).

„Сенсации и замечания г-жи Курдюковой за границей — дан л’этранже“ принадлежат перу Ишки Мятлева, светского каламбуриста и поэта пушкинской поры. Стихи его, так же как и стихи А. К. Толстого и Апухтина, никогда запрещены не были, они печатались в советское время неоднократно…»

И вот отклик Наталии Сергеевны на это письмо:

«…Зима и у нас уже третий год гнилая. Поневоле вспоминаешь ту же m-me Курдюкову:

Сыро, слякоть, de la neige,Так что просто невтерпеж!

В Москве мы жили в Лефортове, я только что кончила институт, а потому выезжала только в сопровождении отца, гувернантки у меня в ту пору уже не было.

Все помыслы мои были тогда в Порт-Артуре, где сражался на батарее у Кондратенко тот, кого я обещала ждать и ждала до 1906 года, когда он вернулся из плена в Нагойи.

Моего отца тоже чуть не назначили в действующую армию. Отец как-то сказал мне, что предполагалось его назначение, но он отклонил его, сославшись на меня — не на кого оставить дочь. Ему ответили, что меня определят во фрейлины ко двору Елизаветы Федоровны (сестры А. Ф.). Отец спросил: хочу ли я? Я ответила, что мне жалко его отпускать и что дворец меня не прельщает.

…Отвечаю на Ваши вопросы, касающиеся отца.

Да, мой отец преподавал военную историю, тактику и фортификацию. Читал лекции в военных училищах и в Академии — не то Генштаба, не то Артиллерийской, а возможно, в разные годы, и тут и там. Поэтому мне и приходилось бывать у тех высоких лиц, о которых Вы спрашиваете.

Я оттого пишу так много и подробно про отца, что, когда он получил, правда ненадолго, очень высокий и ответственный пост, я была удивлена и даже обижена, что в газетах не было портретов и, кажется, даже биографии. Когда я высказала свою обиду отцу, он засмеялся и сказал:

— Я сам велел гнать в шею всех газетчиков и фотографов. Не к чему…

И добавил то, что мне было тогда совершенно непонятно:

— Вряд ли удержусь долго. Поздно!

То, о чем я Вам сейчас пишу, может быть когда-нибудь кому-нибудь и пригодится.

Время отделит субъективное, а вспомнят о нем обязательно.

…В одном из номеров „Литературы и жизни“ я прочитала стихотворение Вл. Цыбина, в котором есть такое выражение:

И лишь белье в нем полоскаютДа поят взмыленных коней.

До сих пор я знала, что глагол „полоскать“ (а не „поласкать“) спрягается в настоящем времени:

Я полощу,Они полощут.

Может быть, теперь изменено?

Затем: если поить разгоряченную лошадь, можно ее испортить, а потому, как можно поить „коней взмыленных“!

Вы усмехнетесь и скажете: „Суди, мой друг, не выше сапога!“ Но я так люблю стихи, а кроме того, я откровенна с Вами. И я не педант. Например, в песне „Потерял покой“ выражение „поздравляют, целовают“ очень уместно…»

Из письма от 24.1.59 г.:

«…Непосредственным начальником отца был великий князь Константин Константинович, президент Академии наук, руководивший одновременно и ведомством военно-учебных заведений. В Павловске у него был свой театр, где ставились его же пьесы. Он же выступал в этих спектаклях и в качестве актера… Приглашая отца, он всегда присылал пригласительный билет и на мое имя.

Говорил Константин Константинович очень быстро, плохо выговаривая некоторые слова, картавил. Отец предупредил меня, что у таких особ переспрашивать нельзя, надо отвечать сразу. И вот при первой встрече, когда отец представил меня великому князю, я почти ничего не поняла из того, о чем он спросил меня, и машинально переспросила, тут же перепугавшись и за себя, и за отца. Но К. К. улыбнулся и повторил вопрос.

Когда отцу приходилось бывать у К. К., тот всегда справлялся обо мне.

Раз отец представлялся великому князю по случаю получения высокой награды с лентой через плечо. К. К. спросил:

— А дочь довольна?

А потом и меня спросил: Довольна ли я?

На свою свадьбу я получила от него поздравительную телеграмму.

…Отец мой был человек прямой, неподкупный. Чинов и званий для него не существовало. Он всегда требовал от меня справедливости в обращении с прислугой:

— Помни, что они люди. И что чем беднее человек, тем легче его обидеть.

Когда были еврейские погромы, в том доме, где мы жили, скрывалась, с ведома отца, семья портного. Об этом я узнала случайно уже потом.

…Известно ли Вам, что в 1916 году (точной даты не помню) Распутин был выслан из пределов Петербургской губернии на родину? Это был очень смелый приказ, и, конечно, высокая покровительница забила тревогу, пущены были в ход и просьбы и угрозы, и в конце концов тот вернулся, но не по воле автора высылки.

…К Константину Константиновичу отец всегда относился с большим и искренним уважением. Известно ли Вам, что К. К. был поэтом, печатался он под псевдонимом „К. Р.“».

Из письма от 5.11.59 г.:

«…Я до сих пор не знаю, где и как воевал сын, кем он работал после войны.

До последних лет сын лицом и фигурой походил на наш род, а года за три переменился, стал похож на отца своего, а дочь — лицом на мою золовку, характер же у нее — отца. Я думала, что в моем предыдущем письме, говоря об авторе высылки Р., я дала Вам довольно ясно понять… Нет? Хорошо, поставлю точку над i. Речь идет о последнем командующем Петроградским военным округом, которого Николай Второй сместил накануне своего отречения за телеграмму: „Революцию остановить нельзя“.

После развода я переехала в Павловск (из Царского Села). В юности мы ездили туда на симфонические концерты в — курзале, слушали оркестр под управлением Галкина…»

Нет, о концертах в Павловском курзале и о дирижере Галкине я читать уже не мог. «Последний командующий Петроградским военным округом»? Постойте, да ведь это же — генерал Хабалов, душитель революции, тот самый… с пулеметами… с городовыми на крышах… Сунулся в энциклопедию. Да, он самый:

«ХАБАЛОВ Сергей Семенович (1858–1924), генерал-лейтенант. В 1914–16 наказный атаман и командующий войсками Уральского округа. В 1916–17 начальник и командующий войсками Петроградского военного округа, наделенный широкими правами. В последней должности X. стоял во главе вооруженных сил монархии в дни февральской революции…»

И т. д.

Таким образом, только через полтора года после начала нашей переписки я узнал, чьей дочерью была «вчителка Наталка». В этот день многое прояснилось, много стало мне понятно. И жалость, которую я испытывал к старой учительнице из Россоши, стала еще более горькой.

Моего письма с откликом на это признание у меня нет. Я могу только представить, восстановить, реконструировать этот свой ответ. Что мог я написать Наталии Сергеевне? Мог сообщить ей, что мне хорошо известно лицо, о котором она пишет, что в первом издании Большой Советской энциклопедии о нем имеется большая справка. В одном из последующих писем Наталия Сергеевна просит прислать ей эту заметку, а в другом благодарит — получила. Отмечает при этом ошибку, сделанную автором: умер ее отец не в 1924 году, а в 1929-м. А относительно даты рождения — «может быть, их сведения точнее».