Николай Васильевич Гоголь. 1829–1842. Очерк из истории русской повести и драмы - Нестор Котляревский

Рядом с этим сентиментальным мотивом в исторических повестях того времени вы найдете всегда и все романтические приемы творчества. Ход действия всегда необычайно запутан, обставлен невероятными происшествиями, которые рассчитаны на повышение в читателе его нервного напряжения; характеристики действующих лиц и драматические их положения почти всегда переходят за черту возможного или даже вероятного; много таинственного, недосказанного или умышленно умолченного; эффекты на каждом шагу и частая игра на контрастах.

Наконец, и условно народный элемент проявляется в этих повестях почти всегда в одних и тех же формах. Прославление православия и самодержавия, перечень разных добродетелей, свойственных русским, исчисление и вместе с тем извинение кое-каких пороков, археологическая реставрация обстановки, костюма и, по мере сил, самой речи, иногда экскурсии в область мифологии и народных преданий – вот самые распространенные мотивы и приемы, при помощи которых автор стремился придать своему рассказу народный характер.

Само собой разумеется, что среди наших романистов-историков, несмотря на сходство приемов в их работе, может быть и должна быть установлена известная литературная иерархия. Она и была установлена читателем, который одни романы забыл, а другие запомнил. Во всяком случае, когда Гоголь писал своего «Тараса Бульбу», он вступал в состязание с людьми, далеко не лишенными таланта, но только этот талант тратился на работу фальшивую уже в самом своем замысле.

Еще Нарежный, идя вослед Карамзину, пытался создать такую сентиментальную и патриотическую повесть, от которой на нас пахнуло бы родной стариной. Но в своих «Славянских вечерах»[148] он не пошел дальше ординарного слащавого и псевдогероического рассказа, в котором даже не было намека на бесспорный талант автора.

В 20-х годах историческая повесть несколько оживилась под пером Марлинского. Достоинство его повестей – очень немногочисленных и недлинных[149] – определяется, главным образом, если не отсутствием, то меньшим подчеркиванием всевозможных патриотических тенденций; Марлинский от них также не вполне свободен, но главное его внимание обращено все-таки не на эту сторону, а на возможно большую близость к исторической правде и, главное, на правдоподобность психических движений действующих лиц. У него есть повести из рыцарских времен остзейского края, в которых о России упоминается редко, – и это лучшие повести. Есть рассказы также из русского прошлого, в которых русского духа совсем нет, но есть много археологически верных декораций и много речей и чувств не в стародавнем стиле, но зато в хорошем стиле начала XIX века. Во всех этих повестях виден даровитый ученик Вальтера Скотта, а иногда и Мура, и Байрона, но эта зависимость от иностранного образца мало вредит рассказам Марлинского, так как она не подделка, а только лишь хорошо усвоенная манера. Историческая повесть была, впрочем, для Марлинского увлечением преходящим, и он от старины скоро перешел к описанию современной ему жизни, которую и умел освещать очень правдиво и своеобразно.

Никто не отнимет также таланта у Загоскина, который еще задолго до Гоголя увлек все сердца «Юрием Милославским»[150]. В русской литературе этот роман был настоящим событием и удостоился даже перевода на многие иностранные языки. Но кто же теперь, читая этот роман даже без скуки, станет отрицать, что он фальшив от первой страницы до последней; что герой со своей клятвой Владиславу скорее смешон, чем патетичен; что любовь его к Анастасии неестественно приторна и риторична; что почти все польские типы – шаржированы и карикатурны, а русские идеализированы; что все исторические «картины» скорее лубочные сцены, и что речь, которой говорят и простолюдины, и дворяне, как мозаика, составлена из отдельных слов и оборотов речи, выисканных в словаре? Еще меньше литературных красот имел другой исторический роман Загоскина «Аскольдова могила»[151] – рассказ из времен Владимира Святого, в котором повествовалось о любовных похождениях этого князя, о борьбе христианства с язычеством и где при случае высказывались самые восторженные верноподданнические чувства истинных россов к своему государю. Роман был не чем иным, как расширенной романтической балладой со всем традиционным инвентарем мнимонародных аксессуаров. «Аскольдова могила» была бы совсем забыта, если бы музыка Верстовского о ней до сих пор не напоминала.

Сам Загоскин не отдавал себе, впрочем, отчета в той дороге, по которой шел, и, несмотря на то что с каждым новым его историческим романом интерес публики падал, он продолжал писать их один за другим.

Соперник Загоскина – уже известный нам И. И. Лажечников – в свое время был также очень популярным сочинителем исторических романов. И если требовать от таких романов прежде всего занимательности, то романы Лажечникова для своего времени должны быть поставлены на первое место. «Последнего Новика»[152] и «Ледяной дом»[153] можно и в наше время прочесть с неослабевающим вниманием. Умение запутать и распутать интригу – самая сильная сторона таланта Лажечникова, и ради всех этих хитросплетений в действии наш автор готов пожертвовать и исторической правдой (которую он иногда искажает самым произвольным образом), и правдой в психических движениях. Но за вычетом занимательной интриги в романах Лажечникова едва ли что-нибудь останется. Узнать эпоху Петра I или Анны Иоанновны в этих рассказах почти невозможно: перед нами самые общие типы людей, которые годились бы для какой угодно эпохи, если окрестить их иными именами и изменить кое-что в окружающей их обстановке. Довольно ординарны и стереотипы, и те эффекты, к которым постоянно прибегает автор: это все те же обычные романтические ужасы или восторги, к которым нас приучала французская и немецкая романтика. Сентиментальный элемент в любовных приключениях и в особенности элемент патриотический мы найдем у Лажечникова также в изобилии, но главным недостатком его романов остается все-таки несоответствие между психическими движениями действующих лиц и нравами той эпохи, когда эти лица жили. Одни сцены в романе умышленно грубы, другие умышленно слишком тонки, и между этими двумя крайностями правда жизни исчезает: вместо нее перед нами занимательная неправдоподобная сказка, от которой, однако, все-таки с трудом оторвешься.

Из всех этих сказок только «Басурман»[154] поднялся выше среднего уровня литературной моды, главным образом, ввиду интереса основной своей идеи: Лажечников попытался изобразить психологию культурного западного человека, попавшего в некультурную русскую среду эпохи Ивана III, и этот малопатриотичный роман – лучшее, что удалось создать нашему патриоту.