Белый Дозор - Алекс фон Готт

— Возьми этот меч, Родимир. Владей им, и пусть злоба никогда не проникнет в твое сердце, не наполнит руки, держащие меч, неправедной силой. Обнажай свое оружие лишь против подлинного врага. По воинскому обычаю поцелуй клинок, он теперь твой, — Вышата протянул меч Алексею, и тот с поклоном принял оружие из рук волхва. Меч был увесистым и обладал какой-то своей, внутренней силой. Это был древний и славный клинок, выкованный лучшим оружейником Беловодья и не раз отведавший плоти и крови врага. Громобой порубил им столько яссов, что их головами, наверное, можно было бы утыкать все частоколы в Последнем поселке. Лёша поцеловал холодную сталь, и сила клинка передалась человеку, душа его взыграла. Алексей почувствовал, что в силах рубить направо и налево, без устали, но сдержался и под пристальным взглядом Вышаты вбросил меч в ножны.

— Знаете, мне нравится имя, которое вы мне дали, — улыбаясь, признался Лёша. — Теперь уже нравится, — повторил он, твердо сжимая рукоять меча. — Родимир — это звучит гордо. Разрази меня гром, — добавил он, чем заслужил одобрительные возгласы ратников. Виктор подошел к Лёше, пожал ему руку.

— Вот ведь как бывает в жизни. Теперь и ты, выходит, вояка.

— По-другому здесь не выжить, — сурово ответил Лёша, — в таком месте мужик без оружия неполноценен. После того как меня едва не разорвало на части то трехголовое создание, я это хорошо понял. Возьми и себе что-нибудь. Меч, топор…

— Мне Живосил подарил вот это, сказал, что у него еще есть, — Виктор задрал рубаху: из-за пояса штанов торчала рукоять «люгера», — мне с этим как-то сподручней.

…Ратники залили костер, быстро собрались. Отряд пересек поляну и углубился в лес. До Белого Города оставалась ровно неделя пути.

Глава 12

Загнанных лошадей пристреливают — Тотемные звери — Тяжелая правда — На пороге новой жизни

Наняв в качестве проводника якута Эрчима и посулив ему хорошее вознаграждение, отряд Черного Дозора вышел на поиски Врат Перехода в начале октября, в канун первых, серьезных в этих краях, морозов. Ехали на трех упряжках: сытые олени хорошо тянули сани на смазанных жиром полозьях. Снега почти нигде не было видно, лишь местами белели присыпанные кочки. Спустя несколько дней, когда они поднялись вверх по руслу Лены и отошли от стойбища более чем на двести верст, ночью ударил такой мороз, что всем пришлось несладко.

Жили в палатках, которые Эрчим не признавал, возя с собой несколько жердей и целую кипу звериных шкур. Это было его персональное жилище — яранга. Каждый привал он, мурлыча себе под нос какой-то эстрадный мотивчик, явно советского происхождения (кажется, «Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним»), разбивал ее быстрей, нежели это делали его более «цивилизованные», но менее приспособленные к экстремальным условиям вечной мерзлоты люди с Большой земли. В своей походной яранге Эрчим проживал один, устраиваясь всякий раз с неизменным, вызывающим зависть путников комфортом. Внутри он налаживал керосиновый обогреватель и мощно храпел, заставляя оленей чутко прядать ушами во время его особенно звучного храпового крещендо. Глядя на удаль и сноровку проводника, все хоть как-то еще держались, подбадривая друг друга, что, дескать, путь долгим не будет, тем более, что с ними Нежива, а уж она-то лучше всякого компаса знает верный путь.

В ночь, когда столбик термометра рухнул сразу до -35 градусов, проводник Эрчим отколол коварный номер: в предрассветный час, когда стужа была особенно лютой, он, по приметам поняв, что вскоре начнется метель, потихоньку собрал свою ярангу, запряг всех оленей цугом в свои сани, посмотрел на заиндевевшие палатки Дозорных, покрутил пальцем у виска, выкрикнул: «Йох-йох!» и умчался со скоростью не меньшей, чем у андерсеновской Снежной королевы, упряжку которой несли сказочные олени. Инстинкт самосохранения у оленевода возобладал над алчностью и, не получив обещанного вознаграждения, проводник бросил доверившихся ему простаков, оставив им две пары ненужных саней и немного керосину для обогрева. Собственно, осуждать его было бы делом напрасным, ибо в услужение он добровольно не нанимался, оказался в отряде не по своей воле и банально хотел жить, а не замерзнуть, превратившись в корм для медведей.

Стоило ему уехать, как мороз немного утихомирился, и действительно началась метель, да какая! За час-два намело такое количество снега, что зимние палатки, хоть и оборудованные обогревателями, но всё же ненадежные в такой мороз, с набившимися в них полузамерзшими людьми, замело почти по самую маковку. Снег перекрыл сквозняки, палатки превратились в своего рода снежные дома, внутри сделалось намного теплее, и Дозорные, непривычные к подобным условиям, согревшись от тепла обогревателей и дыхания друг друга, уснули еще крепче и проспали до неприличия долго.

Первым продрал глаза Василий-художник, устроил концерт, после того как не смог выйти наружу, всех разбудил и переполошил. Пришлось выкапываться из сугробов, и после того, как этот небыстрый труд был завершен, Дозорные обнаружили, что они брошены проводником, следы которого полностью замело, а также, что до ближайшего людского обиталища тьма верст до небес и все лесом, то есть не дойти, да и путь к заветной цели туманен и неясен, ибо Нежива-Мара в Марине молчала, с момента шаманского камлания с горящей головней и прочими эффектными моментами себя никак не проявляя. И Марина оказалась в этом кошмарном положении вместе со всеми.

Эти, словно в насмешку созданные богами, места на Земле в недолгие летние месяцы по-своему прекрасны и способны пленить своими красотами. Летом здесь вполне можно путешествовать сухопутным путем, имея обширный и дорогостоящий набор туриста, примерно такой, какой хотел прихватить с собой на Камчатку Лёша. Однако для того, чтобы выжить в этих условиях в октябре, когда морозы сменяются короткими оттепелями, после которых снег превращается в ледовый панцирь и всё буквально вмерзает в него, — здесь для выживания, помимо первоклассного снаряжения, созданного с использованием последних технических изобретений, необходимы специальные навыки. Таких навыков ни у кого из отряда Велеслава не было и в помине. И поход превратился в череду страданий и смертей.

Первым ушел за краду в Навь, пройдя по Калинову мосту над Огненной рекой, самый младший, Василий. После первой холодной ночи, когда стало понятно, что либо вперед, либо назад — в любом случае Смерть, и Велеслав принял решение идти вверх, на север, держась русла стремительно замерзающей Лены, маленький художник мужественно, без слез и жалоб, последовал за всеми. Шли очень медленно, в день проходя не более десяти верст, отогреваясь у походных костров чаем, воду для которого перетапливали из снега. На третий или четвертый день пути (точнее сейчас сказать не получится) паренек почувствовал первые признаки простуды, о которых никому решил не рассказывать. Подумал, верно, что всем и так тяжко, а тут еще он со своим кашлем и насморком. Да и несущественно это всё, пройдет само по себе. Не прошло…

К вечеру у него уже был сильнейший жар, и самый поверхностный осмотр дал уверенность в том, что это пневмония в очень осложненной форме. Всеведа и Марина всю ночь не сомкнули глаз, просидев с ним, стараясь хоть чем-то из примитивной походной аптечки сбить температуру, но аспирин с анальгином не помогали даже в лошадиных дозах, а больше ничего из лекарств для такого случая в отряде не было. Тогда Марина попросила Велеслава применить ту же самую магию, что и в случае с ней:

— Спасите парня, что вам с Навиславом стоит это сделать? — молила она предводителя, но он отрицательно покачал головой и ответил:

— Зачем? У него своя судьба, и он нам больше не нужен. Он лишний теперь, в дальнейшем не пригодится.

— Да ты что, Велеслав? Ты в своем уме, или тебе его заморозило? Несчастный мальчишка, которого мы сорвали с насиженного места, из родного дома, можно сказать, полуобманом увели, на твоих глазах вот-вот умрет, а ты спокойно будешь на это смотреть?!

Велеслав презрительно усмехнулся.

— Я бы проронил скупую мужскую слезу, да боюсь, она замерзнет и сосулькой повиснет у меня на бороде, а это очень некрасиво.

— Ах ты сволочь! — Марина отступила на шаг от Велеслава и вдруг ринулась на него, замолотила кулаками в его гулкую, большую грудь, выкрикивая оскорбления: — Сволочь! Мерзавец! Мерзавец!

Велеслав, на лице которого ни один мускул не дрогнул, молча схватил ее запястья, сдавил их так, что у Марины от боли потемнело в глазах, притянул к себе, приблизил свое лицо к ее лицу и тихо, совсем по-змеиному прошипел:

— Мы на Мариной земле, в ее владениях, но она молчит, она более в тебе не проявляется, она ждет от нас преклонения и жертвы. Жертвы! — Велеслав оскалился, и Марина увидела, что во рту у него стали расти клыки, а язык сделался черен и раздвоен, словно у гадюки. — И жертва ей скоро будет. Когда он сдохнет, я отрежу ему голову, нацеплю ее на высокий шест и буду просить Мару, чтобы она сжалилась над нами и позволила хоть части из нас дойти до этих чертовых врат.