Час перед рассветом - Татьяна Корсакова

— Хорошо. То есть теперь, когда ты нашлась, отлично!

— У тебя была клиническая смерть, братан! — ввернул Гальяно. — Нам пришлось нелегко. Если бы не Ксанка… Она тебя не отпустила. Я не знаю, как такое возможно, но, кажется, ты жив только благодаря ей и тому серому порошку.

— Это гарь-трава. — Ксанка смотрела ему в глаза. — Она многое может. Я присыпала твою рану, чтобы остановить кровотечение.

— Хирурги очень удивились, что ты вообще дотянул до больницы с таким ранением. Знал бы ты, с какой скоростью может бежать Туча, когда на руках у него… Сколько ты весишь? Килограммов восемьдесят? Вот, с ношей весом восемьдесят килограммов. Ты бы слышал, как, оказывается, он может орать на тех, кто не такой расторопный! Большой босс! Что еще скажешь… А Матюха! Чтобы остановить попутку, ему пришлось-таки пальнуть из своей любимой пушки в воздух — не по колесам, боже упаси! Теперь у него проблемы с местными органами правопорядка, но Туча обещал все уладить.

— А Леся? — Ему не хотелось спрашивать, но он должен.

— Леся в КПЗ, но, сдается мне, пробудет она там не долго. У девчонки конкретные проблемы с головой. Ее нужно лечить, а не наказывать.

— Она не виновата, — сказала Ксанка. — Это все он, его кровь…

— В тебе тоже есть его кровь, но ты совсем другая. Он не может сломать того, у кого все в порядке с душой. Елки, надеюсь, что он больше никого не сможет сломать. Через тринадцать лет я буду уже не так силен, чтобы сражаться с вселенским злом. — Гальяно спрыгнул с подоконника, направился к двери. — Ну все, политинформацию считаю законченной, удаляюсь!

— Он славный, — сказала Ксанка, когда за Гальяно закрылась дверь. — Они все славные. Дэн, тебе очень повезло с друзьями.

— Да, мне чертовски повезло! — Свободной рукой он притянул к себе Ксанку. — Мне повезло не только с друзьями, но и с любимой девушкой.

Это было как возвращение в прошлое. Жаркие губы, широко распахнутые глаза, дыхание, одно на двоих, и золотые смерчи, оплетающие их невидимыми нитями, развевающие Ксанкины волосы. Их настоящее было радостным и безмятежным. Единственно возможным, единственно правильным. Тот старик оказался прав — самая темная ночь возвещает скорый рассвет. Их рассвет наступил.

ЭПИЛОГ

Никогда раньше поместье не выглядело так празднично и нарядно. Никогда раньше старый дом не становился свидетелем трех свадеб сразу.

— Боже мой! Где была моя голова, когда я заказывала это безобразие! — Ангелина вертелась перед напольным зеркалом, сосредоточенно разглядывая свое отражение. — Из-за этого чертова корсажа мне нечем дышать. — Она похлопала себя по осиной талии, обернулась к Алекс и Лене. — Дамочки, если завтра во время венчания я вдруг грохнусь в обморок, скажите Степке, что это от счастья. Не хочу, чтобы он знал, что его жена настолько глупа, что купила платье на размер меньше.

— Ты не глупа. Ты просто беременна. — Лена ласково обняла ее за плечи. — Беременным женщинам свойственно увеличиваться в размерах. А пока сними это, не мучайся.

— Это только после свадьбы! — Ангелина расшнуровала лиф, вздохнула полной грудью, сбросила платье, натянула свободный сарафан. — А завтра, дамочки, вы уж меня извините, я собираюсь быть самой очаровательной невестой. Пусть даже и слегка беременной.

— Степан знает? — спросила Алекс, аккуратно вешая платье Ангелины на плечики.

— Конечно, знает! И угадай, кого мне за это благодарить? — Она скосила взгляд на Лену.

— Когда они наконец тебя нашли, тебя постоянно тошнило. Степан испугался не на шутку, собирался везти тебя к лучшим мировым светилам. Гальяно просто не вынес его страданий. — Лена улыбнулась.

— Не вынес страданий! — Ангелина с нежностью погладила себя по намечающемуся животу. — А твой любезный Гальяно в курсе, что Степка мне теперь даже чихнуть не дает, трясется надо мной по поводу и без повода?

— Это нормально, — сказала Лена уверенно. — Так и должно быть.

— Что так и должно быть? — В окошко девичьего флигеля заглянул сначала Гальяно, а потом Дэн с Тучей. — Девочки, вы как всегда очаровательны!

— Вы тоже неплохо смотритесь. — Ангелина запустила в него пуховкой, добавила с хитрой улыбкой: — Лена считает, что это совершено нормально, когда муж носит жену на руках.

— Лена правильно считает! Муж просто обязан носить любимую жену на руках! — Он перепрыгнул через подоконник, закружил смеющуюся Лену в объятиях.

— Степка, не вздумай! — Ангелина погрозила пальцем готовому повторить этот трюк Туче. — Степка, у тебя колено, а у меня токсикоз!

Алекс подошла к окошку, чмокнула Дэна в щеку.

— Алена уже приехала?

— Матвей звонил. Они с Васей встретили ее в городе, везут в поместье. — Дэн, счастливый и лишь самую малость растерянный, привлек ее к себе, шепнул на ухо: — Ксанка, я должен тебе кое-что показать.

— Что? — В его объятиях было хорошо и спокойно. Зачем куда-то идти?..

— Ты должна это увидеть! Спрыгивай!

Лес, несмотря на конец лета, зеленел, сладко пах смолой, перекрикивался птичьими голосами, шелестел листвой. Лес, казалось, помолодел. Они шли, молча взявшись за руки. Алекс ни о чем не спрашивала, знала — Дэн ведет к гари.

От этой мысли, от горьких воспоминаний к горлу подкатывал колючий ком. Были мгновения, когда ей хотелось его остановить, но она сжимала волю в кулак. Они теперь вдвоем, ей больше нечего бояться.

— Не бойся. — Дэн читал ее мысли. — Все будет хорошо.

— Я не боюсь. — Любимому мужчине нужно доверять. Доверие — это так же важно, как и любовь.

— Смотри!

Лес расступился внезапно. Вместо того чтобы смотреть, Алекс зажмурилась. И только лишь стоя с закрытыми глазами, поняла, что это страшное место изменилось, что даже пахнет оно теперь по-другому, точно так же, как пахнет остальной лес.

— Открой глаза, Ксанка. — Дэн сжал ее руку, успокаивающе и настойчиво одновременно. — Не бойся, открой глаза.

— Хорошо. — Она сделала глубокий вдох.

Гари больше не было. На том месте, где когда-то плотным ковром лежал пепел, сейчас настойчиво и решительно пробивалась изумрудная трава, а на старом, уже сто лет мертвом дереве зеленели молодые побеги. Им не нужно было обладать каким-то особенным даром, чтобы понять, что зло ушло из этих мест навсегда. Самая темная ночь не повторится больше никогда.