Экспедиция в Лунные Горы - Марк Ходдер

Бёртон по-прежнему молчал.

— Тринадцать лет назад, после того, как мы были вынуждены уничтожить вашу столицу, наши войска нашли под руинами Тауэра несколько черных алмазов. Там были семь осколков камбоджийского Глаза нага, и семь осколков африканского. Мы узнали это из найденных там документов, и там же описывался еще один Глаз — южноамериканский — тоже разделенный на семь частей. Но его самого не было и следа. Вы знаете, о чем я говорю, ja?

— Я знаю о Глазах нага, генерал-майор, — сказал Бёртон, — но я ничем не могу помочь вам. Я не знаю, где находится южноамериканский камень.

— Вы здесь не поэтому. Мы уже обнаружили его: наши люди почувствовали его присутствие в Таборе — вашей последней крепости. Мы завладеем осколками, когда выгоним вас из этого места. 

— Ну, как мне кажется, раньше вам не слишком везло в этот деле.

— Ich kann es nicht verleugnen![43] Южноамериканские камни защищают город, герр Бёртон, но у Heereswaffenamt — нашего Управления вооружений сухопутных войск — есть решение. Окончательное решение! Вскоре операция будет проведена и от Таборы ничего не останется. Но давайте не будем отклоняться от темы — мы должны поговорить о других Глазах, ja? Много десятелетий, пока не началась Великая Война, ваши люди медиумно вредили немецкой промышленности. Мы обнаружили, что эти алмазы являлись теми орудиями, при помощи которых ваши Gedankenleser совершали свои преступления, и Бисмарк передал их Ницше, который использовал их для — какое слово? — углубления талантов наших людей. Ницше сохранил камбоджийские камни, а африканские послал Распутину, и эти два человека использовали силу Глаз для упрочения союза между Германией и Россией. Потом, в 1914, Ницше сбросил Бисмарка и Распутин устранил царя.

— Два предателя, предавшие своих предводителей, — презрительно сказал Бёртон.

— Два провидца, — возразил Леттов-Форбек, — начавших создавать лучший мир.

Снаружи послышались крики. Пленных связали и погнали в горы Усагара строить дорогу.

— И причем здесь я? — спросил Бёртон.

— Мы к этому придем. Ницше взял на себя управление Великой Германской Империей, но Распутин, не успев проделать то же самое в России, умер от Hirnblutung. Немецкие разведчики отыскали африканские камни и вернули их Ницше. Вот теперь мы подошли к самой интересной части истории, потому что наш император провел очень много времени, проверяя камбоджийские камни и обнаружил в них остатки интеллекта.

— Ну да. Наги, — пробормотал Бёртон.

— Мифические рептилии? Nein, das is falsch. [44]

Бёртон удивленно посмотрел на него.

— Тогда чей?

— Одного человека. Философа по имени Герберт Спенсер. Там осталось немногим больше эха, но, тем не менее, Ницше сумел извлечь некоторые клочки информации: Спенсер умер в 1862, однако, каким-то образом, его разум сумел прожить еще один год, прежде чем был окончательно ликвидирован в храме, наполненном драгоценными камнями.

— Храм? Где?

— Где-то в Африке. Очаровательно, ja? После чего Ницше проверил африканские камни, и тоже нашел остатки воспоминаний другого человека — в них был тот же храм, хотя и с большим числом деталей, и Ницше понял, что это мистическое место, украшенное драгоценностями невероятной ценности, на самом деле является исполинским устройством, предназначенным для передачи огромного количества энергии.

— С какой целью?

— Для того, чтобы преодолеть границы времени, герр Бёртон. И среди этих воспоминаний сохранилось одно, очень интересное: вы, mein Freund,[45] проходите через это устройство. Вот таким образом вы и очутились в 1914.

— Я? Зачем?

— Вы спрашиваете меня? Es ist meine Frage![46]

Бёртон посмотрел на покрытые волдырями руки и разочарованно нахмурился.

— Не помню. Прошло четыре года. Я постепенно вспоминаю все, что произошло со мной до появления в 1914-ом, но все еще есть дыры.

— Как неудачно. Кайзер знает только то, что этот храм находится где-то на кряже Рувензори, далеко внутри Blutdschungel.

— Кровавых джунглей? Этот кряж Рувензори, он не?..

— ... был когда-то известен как Лунные Горы? Ja. Те самые. Самая важная для вас область Африки, я полагаю!

Немец какое-то время сидел молча и изучал Бёртона, который настороженно поглядывал на сверкающие глаза собеседника. Исследователь решил, что генерал-майор Пауль Эмиль фон Леттов-Форбек опасен, как ядовитая змея.

— Мы, — наконец сказал генерал-майор, — попытались прожечь дорогу через Blutdschungel, но джунгли вырастали чуть ли не быстрее, чем мы их жгли! Они непроходимы, покрывают все горы и постоянно разрастаются. За все эти годы мы не продвинулись ни на шаг, но только потому, что не знаем, куда идти. Поэтому мы разработали план.

— И ваш план включает меня?

— Ja. Совершенно точно. Кайзер, как я уже говорил, увидел в алмазе, что храм послал вас в 1914. Поэтому он приказал мне найти вас. Понадобилось немало времени. Африка велика! Но, в конце концов, вы здесь. Человек из прошлого.

— И?

— И вы найдете нам храм. Каким-то образом вы вышли из него и прошли через Blutdschungel, значит, дорога существует.

— Но, я уже говорил вам, я не помню.

— Я думаю, что вот это... — немец поднял руку и постучал пальцами по лбу, — вернется к вам.

Бёртон вздохнул.

— Что вы собираетесь делать?

— Сейчас мы проводим вас в Лунные Горы, а вы покажете нам дорогу к этому мифическому храму. Используя его, кайзер сможет послать своих агентов в прошлое и устранить вмешательство, которое так препятствовало распространению Великой Германской Империи! Вмешательство Британии, герр Бёртон!

Леттов-Форбек встал и положил досье обратно в портфель.

— Wache![47] — рявкнул он. Вернулись оба человека-носорога. — Ab mit ihm zum Transporter![48]

Стражники вздернули Бёртона на ноги.

— Подождите, подождите! — крикнул исследователь.

Леттов-Форбек посмотрел на него и спросил:

— Haben Sie eine Frage?[49]

— Да, — ответил Бёртон. — Да, есть. Воспоминания, запечатленные в африканских камнях, — чьи они?

— А, — сказал Леттов-Форбек. — Ja. Ja. Это вы должны знать! Они принадлежали человеку по имени Уильям Траунс.

— Я мертв, — объявил Траунс. Он махнул в воздухе большим глиняным кувшином. — Не осталось ни капли!

— Не все потеряно! — объявил Суинбёрн. Он поднял второй кувшин, в котором заманчиво плескалось помбе. — Однако, Пружинка, я должен сказать тебе: в моей посудине еще есть жизнь, но неодолимая слабость и гнет этого климата осушили до последней капли твою.