Носорог для Папы Римского - Лоуренс Норфолк

— Думаю, будет лучше всего, — приятным голосом говорит Папа, — если я лишу вас епископского сана.

Улыбка епископа угасает.

Малозначительные князьки, их слуги, священники, прихлебатели! высокопоставленные члены его фамилии, чиновники курии, бюрократы и представители римских коммун — все они выказывают вежливое внимание. Вокруг его алой накидки-моццетты, излучающей надежду, понемногу образуется скопление людей. Они здесь для того, чтобы быть замеченными.

Чтобы оказаться свидетелями, думает Лев, а затем поправляется: нет, сплетниками. Он говорит:

— Ваша сестра, у которой находятся средства на реформирование монастыря Святой Магдалины в Специи, но не на штопанье карманов своего брата, взяла под свое попечительство малолетнюю сироту. Брат же в ответ на это пренебрегает своими обязанностями, позволяет церквям обращаться в развалины, растрачивает скудные доходы своей епархии и дурно управляет ее землями, после чего, обнаружив, что чашка наполовину пуста, а не наполовину полна, он является в Рим и просит Папу, чтобы девочку-сироту сожгли на Кампо-ди-Фьори. Теперь скажите, что я обо всем этом должен думать?

К нынешнему вечеру появится огромное множество наказанных епископов, отправленных на спине мула обратно в Специю; ввергнутых в нищету; поверженных на пол и бичуемых словесами, пока у них чудесным образом не окажутся окровавленными спины; закованных в цепи и доставленных для допроса в замок Святого Ангела. Всех их будут сопровождать тучи сирот-малюток и вереницы старших сестер. Во всех тавернах Рима будут подниматься кружки за здравие Папы. Шуткам не будет конца. Он оглядывается, словно пребывает в беспомощности, словно эти разоблачения не доставляют ему никакого удовольствия. Ему отвечают озабоченными взглядами. Епископ снова заглатывает воздух, но ничего не произносит, и это с его стороны мудро.

— Я просто не знаю, что и думать, — удрученно говорит Папа.

Минутой позже, когда он вышагивает обратно через Сеньятуру, Гиберти торопливо подходит к нему. Лев ненадолго останавливается в зале Элиодоро.

— Каковы доходы епископа Специи? — вопрошает он.

— Небольшие. Около четырех сотен дукатов. Но в его руках также и Понтано, а это приносит еще три сотни.

— Передай ему мое пожелание, чтобы эти три сотни пошли на богадельню его сестры.

— Постоянно или единовременно?

— Единовременно! Я не собираюсь обращать церковные доходы на содержание целого дома отставных потаскух. И намекни легату, чтобы проследил за исполнением. Его сестра и эта босоногая девчонка с небес могут помимо «незнакомца из моря» дожидаться и незнакомца из Рима. Почему бы и нет? — Гиберти делает пометку в своем гроссбухе. — Ну а теперь? С кем еще я должен увидеться?

— С обычными просителями. По крайней мере с четырьмя или пятью из них…

И Гиберти принимается зачитывать из гроссбуха:

— «Мартин из Бизенцио, Якопо из Трастевере, Джованна из Китаторио, Иоханнес Тибуртинус, Джанкарло из Понтормо, Джанкарло из Вольтерры…»

Перечисление имен успокаивает Льва, и он смотрит в створчатое окно на раскинувшиеся внизу сады. Занавес тени, подтянувшись к дворцу, обратился теперь не более чем в полоску. Издалека с западной стороны доносится едва различимый хруст. Ганнон опять крушит деревья. Невидимый отсюда сад представляется гораздо более диким. Он думает о вчерашних шутках, о театральной ярости Вича, о мраморном спокойствии Фарии. Они его не одурачили, ни один из них. Он отворачивается.

— «…Маттаус из Рооса, Филиберт Савойский, три женщины — не поименованы, Роберт Марк, джентльмен, Паоло из Витербо, брат Йорг из Узедома, Альдо из Пизы, Антонио из Парионе, Губерт из Парионе, Сальваторе из Парионе — они, по-моему, просят вместе, Филипп Савойский, приор Минервино…»

— Только не он, — резко вставляет Лев. — Я лишил его сана и отказал в праве на апелляцию. Он знает почему. Продолжай.

— «Отец Пьетро из Гравины, Космас из Мельфи, Бартоломео из Сан-Бартоломео, что в Гальдо, Родольфо из Фьефенкасла, Максимилиан из Чура, синюра Ядранка из Себенико, Якоб из Рагузы, Адольф из Фрайбурга…» А, приветствую вас, кардинал Биббьена!

Через зал Константина к ним быстрым шагом — хотя и задом наперед — направляется некто медведеподобный, в зеленой шляпе и красной накидке.

— День добрый, Джан Маттео Гиберти! — говорит он, запрокинув взгляд на зеленые и желтые пятна, испещряющие потолок.

Входя, он делает полупируэт, улыбаясь Льву, который заключает его в объятия.

— Ваше святейшество. — Теперь он отступает на шаг назад, чтобы отвесить замысловатый поклон. — Optimus et Magnus…[43]

Следуют еще два поклона, еще более изощренных. Лев улыбается.

— Довицио внизу, я видел его, когда…

— Довицио! Тогда почему же он не здесь?! — восклицает Лев.

Начинают собираться облака.

— У него нет приглашения, — отвечает Биббьена.

— Но у тебя ведь тоже нет!

— Увольте своих охранников! — кричит Биббьена. — А потом повысьте их в звании! Мы с Довицио поговорили, подтрунивая над вами за вашей спиной. Это куда занимательней, чем говорить с вами лично.

— Почему? Я что, стал таким скучным?

Сегодня Биббьена ему просто необходим.

— Смертельно! Но вы Папа и можете позволить себе быть скучным, сколько вам угодно. Когда я сюда вошел, то увидел Лено. Он до крайности возбужден. У него для вас новости, связанные с мессой у Колонны. — При упоминании о Лено все благодушие Льва улетучивается. — Ну-ну, взбодритесь, — увещевает его Биббьена. — Могло быть и хуже. Его хозяин, к примеру.

— Ну, ну! — протестует Лев. — Кардинал Армеллини — мой верный и обязательный слуга.

— Согласен, а еще лицемерный вымогатель…

— Ты не вправе так выражаться! — смеется Лев.

— Опять вынужден согласиться. Когда я в последний раз описал его подобным образом, толпа подлинных лицемерных вымогателей подвергла мой дворец осаде, требуя, чтобы я головой ответил за клевету. Допустим, толпы из четырех человек и собаки достаточно, чтобы осадить дворец Биббьены в его нынешнем виде, но все-таки… У меня при мысли об этом до сих пор руки трясутся. Посмотрите. — (Лев берет протянутую ему руку.) — Пойдемте.

— А просители? — вмешивается Гиберти.

Otium, negotium…

— Очень волнуются, доложу я вам, — говорит Биббьена. — Хотят видеть Папу.

— Сделай мне одолжение, Джан Маттео, — обращается Лев к секретарю. — Прими четверых-пятерых. Выслушай их и… Поступи так, как сочтешь нужным. От моего имени. — Секретарь бесстрастно кивает. — А когда увидишь моего брата, передай ему мое благословение.

Он поворачивается и, держа Биббьену под руку, идет обратно через зал Константина.

— Сейчас по коридорам вашего дворца гуляет невероятная сплетня, — говорит Биббьена, — но я к ней никакого отношения не имею. Услышал ее, как только вошел. Скажите, это правда, что нынешним утром вы заставили епископа Специи съесть жабу?..

Гиберти слушает, как взмывает и опадает серебристый смех Папы, пока эта парочка не ускользает прочь и звук не замещается другим — бормотанием или шепотом, ропщущим шорохом. Он никогда не прекращается, этот звук, порождаемый приглушенными голосами за закрытыми дверьми, волнениями и переживаниями в других помещениях и в других местах. Гиберти закрывает свой гроссбух.

До Лено, находящегося этажом ниже, этот звук тоже доносится, но Лено не обращает на него внимания. И это весьма разумно, ибо звук ни о чем ему не сообщает, его нельзя продать, он вообще ничего не стоит. Туаз грубо резанного мрамора идет за двадцать три джулио. Это факт. На него работают двести пять человек — это тоже факт. Сто тридцать два из них — в открыто принадлежащих ему мастерских за виа делле Боттеге-Оскуре. Сто четыре из них — евреи. Факт, факт. Он ожидает Папу в прихожей Царского зала. Факт? Что, если его святейшество не появится?.. Абстракция. Бесполезная.

Далее: в одном скудо — сотня джулио, а в генуэзской лире — двадцать сольдо, в английском фунте — пятнадцать. Флорин и венецианский цехин твердо идут один к одному. Четыре сольдо — за кавалотто, шесть кватрино — за сольдо, один — за два генуэзских денария, четыре — за байокко, десять — за джулио, или паолино, или карлино, хотя сегодня они встречаются нечасто. Никто в здравом рассудке не принимает далеры, и то же самое касается стиверов, батценов и копстаков. Все это очень занимательно. За сто четырнадцать миланских сольдо можно получить одну серебряную крону, которая равняется трем генуэзским лирам плюс целой куче римских сольдо — от двенадцати до двадцати. Четыре багатини составляют кватрино. Факт, факт, факт.

Загадка: если за один венецианский дукат дают чуть меньше двух с половиной туринских ливра, а туаз грубо резанного мрамора продается за пять ливров с четвертью, то сколько туазов потребуется продать, чтобы заполнить венецианскими дукатами самый большой его кошель (вместимость — один фольетто, обычный вес — одна либбра)? Ответ: не хватит всех каменоломен христианского мира! Ха-ха-ха! Республиканские дукаты — всего лишь счетная единица, цифра в гроссбухе, рукопожатие и сделка, совершенные на следующий год в Безансоне. Да быстрее же, думает он, ерзая на скамье.