Дети Атлантиды - Ян Сигел

— И это все, что ты можешь сказать? — Он вскочил на ноги, его упрямство разбилось об ее твердость, непреклонность. Он широко раскрытыми глазами смотрел на нее и пальцем нежно гладил ее щеку. — Ты ведь не знаешь дороги.

— Я пойду сначала на юг, потом на запад и выйду на дорогу. Затем дойду по ней до подъема. Может быть, меня и не арестуют, а если арестуют, то доставят именно туда, где мне и нужно оказаться.

Они спорили еще минут двадцать, прежде чем Рэйфарл сдался. Когда он понял, что его возражения бессмысленны, он сказал:

— Хорошо. Я отведу тебя в город, но это все. Остальное твое дело. Я не желаю участвовать в этой безумной затее только потому, что у нас была любовь на пляже.

— А теперь посмотри на пляж, — сказала Ферн, когда они вышли из пещеры. Серая мгла закрыла солнце, останки живых существ на морском дне покрылись пузырями. Оттуда тянуло запахом гнили.

— Прилив вернется, — сказал Рэйфарл с мрачным оптимизмом. — Удача вернется.

— Да, — откликнулась Ферн, — но когда?

Они не могли возвращаться в Атлантиду через тайный ход, без провожатого у них ничего бы не получилось. Рэйфарл решил осторожно идти вдоль открытой дороги, мимо отдельно стоящих ферм, по лоскутным участкам пашни. Если на пути попадался фермер, Рэйфарл махал ему рукой, если фермер не видел их, они обходили его стороной. По пути Рэйфарл заглядывал в конюшни. Наконец он нашел то, что искал. Транспорт. Уверившись, что хозяина поблизости нет, он запряг лошадь и, посадив Ферн на сиденье повозки рядом с собой, выехал на дорогу.

— Как ты думаешь, где фермер? — взволнованно спросила Ферн, оглядываясь по сторонам.

— Понятия не имею. Возможно, поехал на рынок на другой лошади. Или просто пошел обедать. Ты что, хочешь оставить ему денег?

— Ну…

Рэйфарл великодушно не стал настаивать. Они ехали по дороге, вьющейся по полям, до перекрестка, где и повернули на запад к городу.

— Поглядывай назад, — приказал Рэйфарл. — Если кто-то встретится нам на пути, ты вызовешь серьезные подозрения. Распространенное в городе описание для меня не так важно, я похож: еще на несколько тысяч жителей Атлантиды, но иностранцы здесь редкость, а ты очень необычная. Заройся в солому и сиди тихонько, а если я тебе подам знак, спрячь в солому и голову. — Ферн безропотно подчинилась. Путешествовать таким образом было неудобно, но она признала правоту Рэйфарла.

Как только они подъехали к первым домам, она распласталась на дне повозки и, проезжая через город, только догадывалась, что они приближаются к центру, по визгу колес карет, цоканью копыт, стуку каблуков и гомону голосов. Она не видела, где они находятся, но испытала странное чувство, будто вернулась домой. Наконец Рэйфарл остановился у свободной коновязи, где и привязал лошадь, надеясь позже забрать ее оттуда.

— Где дорога к храму? — спросила Ферн.

— Ты все еще настаиваешь?

— Ты же знаешь… — Но теперь, когда отступать было некуда, ей так не хотелось никуда идти. Сердце томилось, но разум настойчиво призывал к действиям.

— Повернешь налево, второй поворот направо… Ладно. Забудь. Я отведу туда тебя. — Они вышли на улицу и он сказал: — Покрой голову вуалью.

Они шли молча, это было молчание перед разлукой. Многое из того, что должно было быть сказано, осталось невысказанным, но теперь уже было поздно что бы то ни было говорить. Ферн чувствовала, что она вся наполнена словами, они горели, они рвались из груди, но ее губы отказывались открываться и слова оставались внутри нее. Слишком скоро Рэйфарл сказал:

— Мы пришли.

По дороге, окружающей храм, маршировали солдаты. На ступенях храма не было ни души. С того места, где они стояли, не было видно повреждения в куполе, но Ферн знала, в каком месте купол был разрушен. Это напомнило ей то, что она уже где-то видела: купол, гораздо меньших размеров, раскрытый, как рот, долину между скал, сад иллюзий. Но это воспоминание, как и многие другие, принадлежало той части ее разума, которая была закрыта. Она только знала, что все это зло.

Ферн посмотрела на своего спутника и увидела, что и он смотрит на нее. Взгляд встретился со взглядом… и они не могли отвести глаз друг от друга. Он поднял брови и грустно улыбнулся.

— Ну? — сказал он. — Ты в самом деле решилась на эту глупость?

— Я должна…

Он грустно пожал плечами и отвернулся.

— Твое дело…

Она не стала следить за тем, как он уходит. Ей не хотелось, чтобы он понял, как ей страшно, как не хочется идти… Но она должна. Ферн выступила из укрытия, из боковой улочки на открытую дорогу. Рядом оказался офицер. Ферн подошла прямо к нему.

— Я пришла, чтобы увидеть Иксэйво, — сказала она, удивляясь тому, как уверенно звучит ее голос. — Я знаю, что он меня искал.

Ее повели в храм, в темноту. Она знала, куда ее ведут, хотя и не узнавала углов и поворотов коридора. Под землей она перестала ориентироваться. Но это было неважно. Она знала. Около металлической двери была стража в другой униформе, на солдатах были черные туники с изображением солнца в малиновом круге на груди. Офицер стал разговаривать со стражниками, но Ферн не слушала их. Она думала, что ей нужно время, — время, чтобы донять, как поступить, почувствовать ее намерения, прислушаться к своей интуиции, которая завела ее так далеко. Она пыталась выработать какой-то план, но ничего не могла придумать. Стражники, казалось, не желали прерывать то, что происходило за металлической дверью. Она почувствовала, что храбрость куда-то ушла, опустошив ее. Ноги ослабли, и она была почти рада, что солдаты поддерживают ее под руки.

Рэйфарл был прав. Зачем, зачем она пришла сюда?

Бесполезно. Бесполезно…

Я такая трусиха… Ужасная трусиха…

Стражник повернулся и приоткрыл дверь. В щель прорвался яркий свет. После темноты коридора он был почти таким же ярким, как дневной. (Она вспомнила лампы, стоящие вокруг стола.) Изнутри не раздавалось никаких звуков. Кроме звуков легких движений. Стражник вошел внутрь. Наступило ожидание. Солдаты, которые держали ее, застыли, как статуи, офицер прислонился к стене. И тут раздался шум. Это был не тот шум, которого они ожидали, это была тонкая ниточка звука, усиливающаяся и искаженная невидимым пространством за дверью.

С той стороны двери кто-то шептал. Слова были нечеткими, как будто у говорившего не было губ, а только язык и дыхание. Смысл их просачивался в щель, как запах. И солдаты, и пленница прислушивались к этим звукам, будто зачарованные таким непристойным подслушиванием.

Потом раздался крик.

Ферн тоже хотела крикнуть, но горло ее сжалось. Нет! Пожалуйста, не надо! Не хочу, чтобы это была я — и она ненавидела себя за свой эгоизм, за свою трусость, свой страх…