Господин - Елена Тыртышникова

– Кровь-то молодая, горячая, - пояснила телепатка. Перед глазами так и стоял Слай в гостинице - довольный что корабельный Цырка после сметаны, несколько заторможенный, с опухшими губами. - Вскипит, забурлит - и даже не поймёт, не заметит, как обидел.

– Ах, вот вы о чём, госпожа! - служанка беззаботно рассмеялась. - Да кто ж против, кроме самого господина Слая? Вы же его видели, госпожа. Тут и одной улыбки хватит сердце растопить… Хотя ваше-то не растопит, даже если очень-очень захочет - при вашем-то муже… Ой, простите, госпожа!

Девушка осеклась, не завершила начатого движения - почувствовала, что, увлёкшись, сболтнула явно лишнего. Однако, быстро спохватилась и попыталась скрыть испуг, потянувшись за очередным флаконом. Или же?.. Или же фиалкийка вовсе никого и ничего не боялась, а строго намекала гостье, чтобы чужого не трогала, ибо своего предостаточно? Ра-Таа вполне могла… Но Натин долго не думала - ей хотелось кричать. Кричать во всю мощь лёгких… Много же ты понимаешь, девчонка! Берри Лиар мне не муж! Не муж… И никогда им не станет… К счастью, разум - странная штука, взял да и выцедил из слов служанки лекарство от временного и неуместного помешательства.

– Кроме самого господина Слая? - такого ядовитого тона телепатка от себя не ожидала.

– Ох, - Ра-Таа вдруг погрустнела, мигом позабыв свой то ли страх, то ли вызов. - Охладили господину Слаю пыл…

– Что? - теперь испугалась, не ведая чего, Натин.

– Неприятная история с господином приключилась… - девушка снова вздохнула.

– Хм?

– Суккубы, - бросила та в ответ одно, видимо, всё объясняющее слово.

Гостью накрыла волна неудержимой, искренней и всепоглощающей женской ненависти. Ненависти, в которой позабыты соперницы, в которой нет места ни зависти, ни страху, ни желанию мстить - всё это и другое, как ни странно, было, но ложилось оттенком, обращалось новой формой жуткого, убивающего чувства. Сейчас расспрашивать, уточнять, кто же это суккубы, никак нельзя. Перед глазами же крутился образ роскошной обнажённой девицы, невинной и порочной одновременно. Образ, который по тонкой ниточке зависти вытянул и из телепатки ненависть, пусть не такую яростную, как у Ра-Таа, даже блёклую, но пугающую, страшащую. Он-то и подсказал правильный вопрос.

– Как получилось? Почему Слай жив?

И фиалкийка успокоилась, становясь вновь доброжелательной и весёлой, освобождая от себя напрягшуюся до дрожи Натин.

– Господин Слай матушку хотел навестить, - защебетала беззаботной птахой Ра-Таа, хотя в её голосе и чувствах проскальзывала нотка сомнения: девушка, словно бы защищая господина, оправдывая его в глазах привлекательной гостьи, выдавала официальную версию событий, которой сама не придерживалась. - Но напутал что-то в заклинании…

Опять это слово! Образы и воспоминания перемешались в голове Натин, но все их оттеснило в сторону объяснение Слая: "Кодовые слова, если угодно. Пароль". Объяснение, правдивое, но… как вуаль невесты: вроде бы - вот она, да что толку и лицо прячет.

– Вот только эти дряни не знали, с кем связались! Господин Слай ведь только по батюшке человек, и не каким-то там суккубам с ним тягаться! Говорят, - на миг вернулась прежняя ненависть, но теперь расцвеченная торжествующим злорадством, - среди них болезнь началась - стареют! - и снова грусть. - Однако и господин Слай изменился…

– Ничего, - улыбнулась гостья… эх! Понять бы, о чём речь. - Это пройдёт.

– Конечно, - уверенно кивнула Ра-Таа. - Матушкина кровь не отпустит.

Теперь доминировало восхищение, но страх, чуть изменённый, никуда не делся. Сознание наполняла пугающе-тоскливая картинка кроваво-алого мира.

В спальне Натин встретил сервированный столик и два пуфика, один из которых оккупировал жующий Диня. Сын, упакованный в костюмчик а-ля Слай в детстве, был само благочиние - бери и голограмму для какой-нибудь церковной школы готовь. Матери эта картина не понравилась, притом от ребёнка не исходила ни намёка на вину - то ли проступок настолько велик, что его следует скрывать, то ли скрывать-то как раз нечего, а у Натин паранойя. Есть, над чем задуматься.

Скрыв мысленный вздох, телепатка с неожиданной грациозностью присела напротив сына - движение получилось естественным, не без толики самолюбования, хотя первые шаги в длинном платье (не могла Натин назвать своё облачение банным халатом) дались с трудом. Женщина космоса впервые в жизни носила костюм, к которому не прилагались штаны - это было непривычно. И приятно. Куда исчезла старая одежда, гостья спросить не успела - дольше нужного Ра-Таа не навязывалась.

– А… - потянувшись к еде, мать многозначительно посмотрела на Диню.

– Ага, там тоже ванная, - откликнулся он. - И цветы! Местные по ним свихнулись!

– Это почему?

– Ну не знаю… - сын пожал плечами. - Раковина - лилия какая-то, лампы - колокольчики. То есть, эти… звеньки! Коврик - вообще поляна! А мы?.. - Действительно, и по платью, и по динькиной рубахе вился плющ с жёлтыми цветами, похожий на тот, что рос у двери для слуг. Вассальная символика или украшение? - А на окнах - бабочки! Какая бабочка без ромашки? Правда ведь?

– Ты уже всё облазил? - Натин не очень-то удивилась. Подхватив какой-то плод, она поднялась и подошла к витражам. Цветные стёклышки её не интересовали - взрослой женщине просто-напросто хотелось ещё раз пройтись по комнате, ощутить, как тяжёлый подол цепляется за ковёр и замедляет движения, заставляет идти плавно и величественно. Это было красиво! А тут и повод отыскался.

– А как же, - улыбнулся Диня. Мама-принцесса ему нравилась. - Не скучать же!

Натин пропустила шуточку мимо ушей - лёгкая заторможенность сознания заставляла воспринимать окружающее как-то по-другому, отсекая незначительное и мелкое. Пропустив укор, мать наслаждалась радостью, которой с ней щедро делился сын. Он был счастлив: они вдвоём, им не мешают, рядом нет никого, даже любимчика, Слая.

На окнах в окружении колокольчиков танцевали бабочки с человеческими телами.

– Ещё я изучил пути побега.

– Да? - лень не выветрилась из сознания, но потеснилась для удивления. - Разве Слай не твой друг?

– Мой, - Динька, казалось, уже забыл обиду, не помнил обмана. Сын простил своего первого и пока единственного приятеля. - Но у него есть враги, и я решил всё прознать. На всякий случай. - Или не простил? Никак не разобрать, искренен ребёнок или оправдывается перед собой. - Через окно не убежишь - там пропасть, самая-самая настоящая!

– Пропасть? - Натин попыталась отворить окно, но решётка витража оказалась намертво впаянной в камень стены.

– Я тоже не открыл, - признался Диня. - У меня есть выход на балкон.

Мать круто развернулась и направилась в соседнюю комнату. С каждым, всё более стремительным шагом голова прояснялась и возвращались чувства - лишь, когда они хлынули в Натин, она поняла, что почти ничего не ощущала. Она слышала только слова сына, но не замечала настырного стрёкота насекомых, шелеста одежды и шороха собственных шагов. Её окутывал аромат банных трав, сквозь который не пробивался запах выпечки и жаркого; желудок не просто пустовал, а настойчиво требовал пищи; плод в руках утратил неестественность бильярдного шара, приобретя щекочущую пальцы шершавость. Разум девятым валом - телепатка была однажды в штормящем голографическом океане - накрыли чужие мысли. Ничего не разобрать и никак не отгородиться.