Фантастика 2025-47 - Дмитрий Ясный

- А если по солнцу идти? – несмело предложил молодой, справляясь со слабостью.

- По какому из них? – взглянул вверх Брама – их тут целых три штуки и как узнать, где ложное? Мох тоже не ориентир, но выбираться надо, в этом ты прав. Не сидеть же на этих болотах до скончания века и не ждать прорыва на свою голову, хотя котики Кречета обещали целых три дня. Целых три дня, а за это время мы куда-нибудь да выйдем. Еда есть, при экономии хватит, главное, чтобы нас самих не сожрали за это время. Вода тоже пока имеется, думаю, можно будет набрать в оконцах, но тут пятьдесят на пятьдесят - можно запросто провалиться в трясину или, испив, стать козленочком.

Брама критически оглядел местность, осторожно ступая босыми ногами, направился в чащу, раздался треск, и вскоре он вернулся с охапкой дров.

- А если на огонь кто-то приползет?

Шуня пытался подняться, но Брама легонько толкнул его в грудь.

- Это будет неприятно, учитывая, что патронов у нас маловато. Но есть также вероятность, что дым заметят и наши, кто знает, кого еще заплутал болотник.

- Болотник это живое существо?

Брама промолчал, шагнул в каменное кольцо и под его прикрытием развел костер. Весело затрещала сухая смолянистая древесина, давая жаркое пламя, и он опустился на плоский камень.

- Живое, что-то вроде лешего, только на болоте живет, отчего голову дурит, не знаю, может у него такой характер скверный, а может скучно. Других развлечений у него нет.

Шуня закрыл глаза, погрузившись в лихорадочную полудрему, а Брама поскреб в рюкзаке и положил на пламя две банки консервов. Открывать не стал, на их запах точно бы приперлись все кому не лень, а любителей поесть тут было много. Из пелены тумана то и дело раздавались булькающие звуки, плеск и протяжные раскатистые рыки. Потому грозу он держал поблизости. Нравилась ему эта маленькая смертоносная машинка, компактная, мощная, к тому же непривередливая. Он хотел было разбудить Шуню, но тот внезапно открыл глаза и сделал знак «тишина». Через мгновение путник услышал чьи-то шаги, быстро цапнул рюкзак, накинул автомат, поднял Шуню и поволок в противоположном от шагов направлении. Они спрятались в сочных, ярко-зеленых кустах, с острым маслянистым запахом, кружащим голову, и едва Брама придержал ветки, как на поляну, тяжело шагая, вышел дед. Вполне обыкновенный дед, в потоптанных кирзовых сапогах, засаленной изодранной фуфайке и шапке-ушанке с нелепо торчащим ухом. Воображение тут же пририсовало балалайку в руках, хотя нет, это в России балалайки, а что на Украине? Надо сказать, что, несмотря на обманчивую внешность тупого увальня, Брама имел острый пытливый ум и отличался редкостным неиссякаемым оптимизмом и изощренным чувством юмора, порой вплетая в свою речь словцо-другое позаковыристее, над которым опешившему собеседнику иногда приходилось изрядно подумать для извлечения смысла. Вот и сейчас воображение рисовало высовывающуюся из кармана бутыль, наполненную мутным самогоном, заткнутую бумажной пробкой из старой газеты и бандуру за плечами, почему-то закинутую сзади, на манер автомата. Пока воображение дорисовывало эти подробности, дед, кряхтя, уселся на камень, на котором только что сидел Брама, узловатой, до блеска отполированной палкой заинтересовано поворошил угли, и выгреб оттуда готовые взорваться от жара банки с консервами. Некоторое время он их изучал, потом перевел взгляд кустистых седых бровей на свисающие с ветки внушительные берцы, с которых все еще скапывала мутная вода, и валил пар. Брама досадливо зашипел, ругая себя последними словами, дед ткнул берцы палкой, зашамкал губами и уставился на кусты, зачем- то втянув воздух, и позвал дребезжащим старческим голосом:

- Выходи, служивый, чего меня пужаться? Я вреда не сделаю.

Брама, поняв что они обнаружены, со вздохом выполз из кустов, на всякий случай перетягивая грозу на грудь.

Дед заинтересовано посмотрел на внушительную босоногою фигуру, скользнул глазами по оружию, и перевел глаза на Шуню, что пошатываясь и хватая руками ветки вышел вслед за Брамой.

- Как я погляжу, тебя змеюка угостила? Эка их здесь расплодилось к бисовому батькови! Да вы садитесь, чего столбами стоять? Болота гляжу, помесили вы, сынки, изрядно, в ногах ведь правды нет.

- Дедушка, извиняюсь, что не по отчеству, а что вы тут делаете, в этих проклятых болотах?

- Да живу я тут, сынки, что же еще тут можно делать.

- Как так живете, а как же змеи и прочие страшилища? – Брама, потряхивая обожженными о жестянку пальцами, ловко вскрыл консервы ножом и, не спрашивая, пододвинул одну деду.

- Так ить за десять лет можно привыкнуть. Человек к чему только не привыкает, сынки, и к страшилищам можно привыкнуть. Если их не трогать, то и они не трогают.

- Десять лет? – Шуня вытаращив глаза на диковинного деда, вновь прислоняясь к камню – вы тут жили десять лет? Один?

- Ну да – он понюхал консервы и одобрительно кивнул - так и живу. После аварии на станции многие тута остались, в тридцатикилометровой зоне, почитай одни только старики, а кому мы еще нужны? Так и живем себе помаленьку даже после конца света, войну ить пережили и конец света тоже переживем.

Брама вытянул флягу, разлил по кружкам и протянул деду:

- Ну, держи, дед, извини, что не по имени. Не представляли нас.

- Да чево там. Митрич я, так все и зовут - дед Митрич.

Они выпили, дед зычно занюхал в рукав, одобрительно крякнул:

- А вы сами кто будете, сынки, откуда такие?

- Я Брама, а это Шуня.

- Брама? Ты глянь, и впрямь брама – в плечах косая сажень. А сынка-то где укусила гадина?

- Да тут и угостил василиск. Едва ноги унесли.

- Василиск? А, каменщик. Ну да, большущий и лютый дюже. Погодь, есть у меня тут…

Дед потянулся за тощим узелком, развязал, оттуда пахнуло травами, и он вытянул диковинный корешок.

- Пожуй, это живик-корень, от каменщика первое средство. Да ты не боись, думаешь коли болотник, то у меня и души нет?

Брама рывком отскочил от костра и вскинул грозу.

- Ух, какой! – кашляючи засмеялся дед – да ты не бойся, небось, баек всяких наслушался? Ну да, болотник, изломало меня жизнью, и разве ж я виноват, что после конца света у меня, на старости лет, вместо руки такое вот отросло?

С этими словами из левого рукава, распрямляясь словно