20 лет дипломатической борьбы - Женевьева Табуи

Блюм не отвечает и кажется уничтоженным. Он только замечает, уже входя в вестибюль «Отель де Берг»:

– И все же никто более меня не убежден, что дорог каждый день и почти каждый час, что разыгрываются последние карты, и тот, у кого они окажутся в руках, должен будет отчитаться перед народами и перед историей!

В новом отеле «Карлтон», возвышающемся над водами Женевского озера в зеленой листве, на фоне которой вырисовываются уже первые строения нового дворца Лиги Наций, негус, в черном сюртуке в талию и в плиссированной рубашке с жабо, проводит со своими друзьями и юридическими советниками «военный» совет.

С горечью и печалью негус говорит своему советнику, французскому юристу Гастону Жезу:

– Итак? Это, значит, и есть международные законы? Пятьдесят два государства могут таким образом обречь одну страну на исчезновение с карты мира и сделать все это, грубо нарушая обязательства, взятые на себя ими самими!

Обращаясь затем к возвратившемуся из Эфиопии международному юристу Николаю Политису, негус продолжает:

– Я счел необходимым приехать в Женеву главным образом из уважения к своему народу, чтобы высказаться от его имени и сообщить, что в Горе существует новое эфиопское правительство и что сто пятьдесят тысяч человек моей армии под командованием раса Имру готовы сражаться, если, конечно, можно сражаться против позорных итальянских методов ведения войны.

Говоря все медленнее и медленнее, негус заканчивает:

– Я не верю больше в то, что у Англии или у Лиги Наций найдется теперь достаточно смелости, чтобы предоставить моей империи деньги и боеприпасы. Но здесь я буду тем не менее по-прежнему продолжать выполнять свой долг!

На следующий день утром состоялось торжественное заседание.

В холле здания «Электораль» Леон Блюм – главное действующее лицо!

Министры, делегаты и эксперты различных стран, которых он уже успел принять за это время, озадачены и восхищены. Как обычно, они ожидали увидеть обеспокоенного, взволнованного, торопящегося премьер-министра, а Леон Блюм, к их изумлению, принял их так, словно он каждому из них мог уделить все свое время, а в беседе с ними даже затрагивал – и всегда с блестящим остроумием – самые различные философские и литературные темы.

– У нас появился новый диктатор, – говорит, улыбаясь, Политис, – диктатор разума!

Заседание начинается без негуса, как это и было заранее решено Жозефом Авенолем.

После того как аргентинский делегат потребовал от Ассамблеи голосовать за «непризнание» захвата Эфиопии, слово было предоставлено вошедшему негусу.

Медлительный и величавый, одетый в свою традиционную длинную мантию каштанового цвета, из-под которой видна белая плиссированная рубашка, негус в глубокой тишине проходит через полутемный зал. Он поднимается на трибуну под внезапно вспыхнувшими огнями прожекторов и магниевых вспышек.

– Чтобы понять трагедию моей страны, нужно вспомнить о соглашении седьмого марта тысяча девятьсот тридцать пятого года, заключенном между Муссолини и Пьером Лавалем… – начинает он.

Но в этот момент поднимается со своего места итальянский консул в Женеве. Это условный сигнал.

Тотчас же наиболее видные фашистские журналисты, с утра прибывшие в Женеву, начинают во всю мочь свистеть в полицейские свистки.

Поднимается всеобщая суматоха. Председатель Ассамблеи не знает, что делать. В зале появляются швейцарские гвардейцы и бесцеремонно хватают смутьянов, которые вопят: «Да здравствует Муссолини!»

Суматоха продолжается на улице.

Население аплодирует швейцарским гвардейцам, которые без разбора избивают всех протестующих.

Негус, не покидавший трибуны, невозмутимо продолжает:

– Соглашение Лаваля – Муссолини препятствует Лиге Наций применять санкции, мешает ей выступить против тех льгот, которые получил Муссолини для перевозки войск и оружия по Суэцкому каналу! С другой стороны, Лига Наций не хочет даже снять эмбарго на поставки оружия для моей страны.

В кулуарах постоянный представитель Италии в Женеве Бова Скопа говорит журналистам:

– Дуче одобряет действия итальянских журналистов. Он предлагает секретариату Лиги Наций освободить их.

Между тем негус заканчивает:

– Народ Эфиопии никогда не покорится. Сегодня он задает вопрос пятидесяти двум государствам: какие меры предполагают они предпринять, чтобы дать ему возможность продолжать борьбу?

Склонившись к своим пюпитрам, делегаты не реагируют больше. Заседание закрывается.

На следующее утро, сменив на трибуне Ассамблеи Энтони Идена, который напомнил, что «английское правительство настаивает на непризнании захватов, совершенных в Эфиопии, и, предвидя отмену санкций с 15 июля текущего года, требует сохранения английских военно-морских сил в Средиземном море», Леон Блюм, являя собой воплощение кротости и изворотливости, произносит патетическую речь.

– Господа, положим конец страданиям людей во всем мире… По всей вероятности, война неизбежна. Вооружение Германии является причиной войны… Одна только Германия своими действиями препятствует осуществлению разоружения… Тот, кто хочет сохранить в настоящее время мир, должен пойти на риск войны.

Все эти высказывания Леона Блюма были встречены овацией.

На другой день заседание Ассамблеи проходит скучно. Делегаты дремлют. Вдруг раздается револьверный выстрел!

В одной из боковых лож падает человек. Его поднимают, затем укладывают на диван в кабинете Авеноля. Он в бессознательном состоянии. Тонкая струйка крови медленно стекает по его бледной щеке с правого виска. Конвульсивным движением он прижимает к груди портфель из черного сафьяна. Из его удостоверения личности видно, что это венгерский еврей, фотограф, по имени Стефан Люкс.

Сквозь хрип слышно, как он шепчет по-немецки:

– Мой портфель… Авеноль… мои письма… не забудьте о них… Евреи… письмо… меньшинство…

В последний раз дергается его челюсть. Все кончено.

Прибегает Авеноль. Разъяренный, он хватает портфель и открывает его. В нем лежат два письма: одно адресовано ему, а другое – корреспонденту газеты «Пти паризьен» Дюбоше.

Последнему Стефан Люкс написал: «Я отдаю свою жизнь в надежде, что моя смерть напомнит руководителям Лиги Наций об их долге в отношении евреев, национальных меньшинств и малых наций. Я верил в Лигу Наций. Но я глубоко ошибся!»

– Господа, – говорит Авеноль, который возвращается в сопровождении медсестер и санитаров, – я хочу, чтобы это событие не получило никакой огласки, ибо это могло бы нанести ущерб Лиге Наций.