Похищенная картина. Убийство у школьной доски. Обожатель мисс Уэст. Рубины приносят несчастье - Эдигей Ежи

На втором этаже «Карлтона» десять комнат. Две из них занимает директор с семьей. Здесь же две ванных. Одна — в исключительном пользовании директора, из-за чего вечно возникают конфликты с гостями, потому что в другой ванной то и дело портятся трубы, и она месяцами заперта. По странному стечению обстоятельств, ремонт и сохранность «директорской» ванной всегда на высоте. Из коридора второго этажа тоже можно выйти на большую террасу, расположенную под салоном. А кроме того, вдоль южной стены здания идет длиный, общий для всех комнат, балкон, параллельный нижней террасе.

Третий этаж поменьше. Здесь всего шесть комнат. Ванной нет, только душ. С южной стороны — такой же балкон.

В данный момент большинство помещений пустует. Хотя октябрь в Закопане — один из самых теплых и солнечных месяцев в году, ездить в это время в горы как-то не принято. Многие предпочитают дождливый август в Закопане, Кринице или Карпаче, вместо того чтобы пользоваться ласковым солнцем золотой польской осени.

Внизу жили инженер Адам Жарский, работник одного из заводов Нижней Силезии, и Мария Рогович, профессор факультета фармакологии Медицинской академии в Белостоке.

На втором этаже большую комнату занимал ювелир Мечислав Доброзлоцкий. Рядом была комната пани Зоей Захвытович, начинающей киноактрисы, супруги главного редактора одного из варшавских журналов. По соседству жил Ежи Крабе, литературный критик, сотрудник кооперативного издательства. Дальше — комната супругов Загродских. Он — директор проектного бюро в Варшаве, она — домохозяйка, мать двух дочерей. Чета Загродских на несколько дней поехала в Чехословакию. Две последние комнаты — квартира директора пансионата. Он ненадолго остался «соломенным вдовцом», так как жена отправилась вместе с Загродскими. С помощью Рузи отец кое-как опекал двоих резвых мальчуганов, но не было дня, когда бы они не напроказили.

На третьем этаже остановился варшавский журналист Анджей Бурский. Он печатался в различных еженедельниках, специализируясь большей частью на преступлениях и судебных делах. Недавно издал детективный роман, в котором описывалось загадочное убийство, совершенное в кабине для примерки мужских костюмов в известном варшавском универмаге, в часы самой оживленной торговли. Рядом с журналистом поселилась Барбара Медяновская, служащая коммерческого бюро круп-ного американского химического концерна. Как того требовала профессия, пани Медяновская владела несколькими языками и часто ездила за границу. Сверх того, занималась иногда переводами. Судя по ее нарядам, американский концерн ценил свою представительницу в Польше.

Следующий номер занимал молодой художник-ташист Павел Земак. Пан Земак был в ссоре со всеми окружающими, ибо они, как он утверждал, не понимали настоящего искусства и предпочитали ему всякие «картиночки» и прочую мазню. В ресторане «Ендрусь», куда все общество захаживало потанцевать, художник Земак демонстративно заказывал ликер под селедку или требовал подать ему грушу со стаканом водки, который и выпивал залпом. А в остальном это был славный, компанейский малый. Превосходно знал Татры. В свои, как он говорил, «младые годы» серьезно занимался альпинизмом. Именно Земак и пани Медяновская были инициаторами всех вылазок в горы. Сегодня им удалось прихватить с собой даже довольно грузную пани профессора и ювелира, который по утрам обычно работал.

И сейчас, войдя в комнату, Мечислав Доброзлоцкий извлек из шкафа набор инструментов для резьбы по золоту и, вооружившись лупой, занялся отделкой ренессансного перстня с большим, не до конца отшлифованным брильянтом. Лишь когда прозвучал гонг, ювелир запер шкатулку и спустился вниз к ужину.

Глава вторая

Рузя была довольна: к ужину гости сошлись вовремя. Только одно место поначалу было не занято. Пани Зося ждала, когда все усядутся за стол, чтобы, как обычно, устроить «большой выход» и продемонстрировать новый туалет. На сей раз — зеленое шелковое платье, узорчатое и в форме колокола, такое короткое, что едва доходило до середины бедра. Теперь стало ясно, почему пани Захвытович не пошла пить кофе с инженером. Перед ужином она побывала у парихмахера. Результатом визита была прическа высотой около четверти метра.

— Прекрасное платье! И цвет хорош, — съязвил художник. — Жаль, материи чуть-чуть не хватило.

Две другие дамы улыбнулись, а горничная отвернулась, ибо ей не полагалось смеяться над гостями. Однако самодовольства у пани Зоей нисколько не убавилось: она никак не могла согласиться с тем, что колено — отнюдь не самая красивая часть женской ноги и, выставляя его напоказ, не всякая дама делается привлекательнее. Зо-ся была счастлива, что снова обратила на себя всеобщее внимание. Она уже воображала, что входит в коротком платье в большой зал на втором этаже ресторана «Енд-русь». Все разговоры смолкнут тогда, и взоры гостей устремятся на нее, шествующую через зал в сопровождении двух видных молодых людей…

За ужином инцидентов не произошло. Ювелир возобновил беседу с пани профессором о своих драгоценностях. Пани Зося сидела не шевелясь, дабы не испортить прическу и не помять платье. Художник молчал, а пани Бася вступила в спор с паном Крабе насчет последних гастролей английского театра, приезжавшего недавно в столицу. Инженер обменялся с журналистом несколькими ничего не значащими фразами и первым встал из-за стола.

— Прошу прощения, но мне надо починить этот злополучный телевизор, а то мы не увидим «Кобры».

Слегка поклонившись, он вышел из столовой и направился в салон. Минуту спустя оттуда послышались вой и писк, свидетельствующие, что упрямый ящик без борьбы не сдавался.

Остальные спокойно закончили ужин. За чаем говорили — как и все последние пятнадцать лет — о том, что питание в «Карлтоне» стало значительно хуже. Первым поднялся пан Доброзлоцкий.

— Идете смотреть телевизор? — спросила пани Бася.

— Нет. Судя по звукам, которые доносятся из салона, идти пока незачем. Я появлюсь, когда начнется «Кобра». Пани Рузя, будьте так любезны, принесите мне через часок полстакана чаю, чтобы запить лекарство.

— Вы себя плохо чувствуете после сегодняшней прогулки? — забеспокоилась пани профессор.

— Напротив, я чувствую себя как молодой бог. Однако не забываю, что мне пятьдесят восемь лет и у меня гипертония. Надо каждый день, хочешь не хочешь, глотать свои таблетки.

Когда ювелир поднимался по лестнице на второй» таж, художник заметил:

— Интересно, сколько ему заплатили за его экспонаты? Должно быть, недурно… Ведь эти штучки стоят около миллиона злотых.

— Миллион? Ну, миллиона у меня нет. А то бы я дал такую цену за эту шкатулочку и неплохо бы заработал: миллиона полтора, не меньше.

— Но здесь бы вы не нашли покупателя.

— Как знать! У нас есть люди при деньгах. Есть и такие, кто в контакте с иностранцами. К примеру, пани Бася. Среди ее американцев наверняка нашелся бы любитель, который согласится потихоньку заплатить в долларах, а потом вывезти украшения за границу. Хотя бы в покрышке своей машины. Не так ли?

Пани Бася ничего не ответила. Взглянув на часы, она встала из-за стола и сказала:

— Уже половина восьмого. Я иду к «Кмицицу». У меня там встреча со знакомой.

Она вышла из столовой, направилась наверх и через несколько минут оставшиеся за столом увидели, как она выходила из «Карлтона».

— Интересно, сколько зарабатывает пани Бася? — спросил пан Крабе.

— Судя по ее расходам, немало, — ответил журналист. — Пользуется только парижской косметикой. Обувь у нее, как я заметил, итальянская. Платья тоже первоклассные. Она называла фамилию портнихи с улицы Хожей. Это самое элегантное и дорогое ателье в Варшаве. Надо полагать, кроме жалованья, она получает по разным поводам всякие подарки от американцев. Да и переводы дают кое-какой заработок.

— В общем, должность неплохая. Думаю, что ей платят не меньше четырех тысяч злотых, а с подарками и того больше.

Пани профессор улыбнулась: