Оливье Клеман Беседы с патриархом Афинагором - Оливье Клеман

Конечно, только временно. Но семя посеяно и будет возрастать согласно своим ритмам, в Духе терпения и молчания. Доверие заменило страх и презрение. Впредь каждый будет действовать как бы в присутствии другого. В начале сентября 1963 года, когда о. Андрей Скрима, в качестве представителя Патриарха, приехал в Венецию на конгресс изучения Афона, Павел VI поручил ему передать Афинагору I медаль своей коронации с личным изображением. Патриарх сохранил эту медаль и показал ее Папе в Иерусалиме, сказав: «Вы всегда со мной».

* * *

Он

После стольких веков мы были снова вместе со слезами на глазах, одни перед тем же Богом, тем же Христом, той же Девой Марией и теми же мучениками, в необъяснимом обоюдном доверии. Это была встреча двух братьев. Папа — человек большого сердца, почти болезненной доброй воли. Он внушает глубокую симпатию.

Я верю в искренность Павла VI, в его желание единства. Я люблю его, ценю, восхищаюсь им. Он это знает.

В нем есть что–то напряженное, волевое и патетическое одновременно. Позднее, когда мы познакомились поближе, я сказал ему: «Мне говорят, что вы мало спите, едва прикасаетесь к еде и постоянно работаете, так что у вас даже нет времени пройтись по саду Я старый человек, позвольте мне дать вам совет: вам нужно побольше спать, побольше есть, поменьше работать, иногда гулять по саду и несмотря ни на что улыбаться…».

Но папа прежде всего одинок. Мы все нуждаемся и братьях. Поэтому я хотел бы, чтобы он принял меня как брата, пусть и убогого, последнего среди всех остальных, но все же брата.

Я

После паломничества в Иерусалим, вы заказал икону встречи, изображающую объятие апостоле Петра и Андрея.

Он

Да. Святой Андрей — покровитель Константинопольской Церкви, может быть, ее основатель. Но прежде всего: Петр и Андрей были братьями! Андрей был «первозванным», ибо это он позвал своего брата. И рассказывает об этом Иоанн!

«Одним из двух, слышавших от Иоанна об Иисусе и последовавших за Ним, был Андрей, брат Симона Петра. Он первый находит брата своего Симона и говорит ему: мы нашли Мессию, что значит «Христос». И привел его к Иисусу. Иисус же, взглянув на него, сказал: ты — Симон, сын Ионин, ты наречешься Кифа, что значит «камень» (Петр)». (Ин 1,40–42).

Описания и фотографии паломничества Павла VI и Афинагора I в Святую Землю затопили средства массовой информации. Многочисленные иллюстрированные журналы и телевидение донесли облик патриарха до самых скромных домов. Символическое объятие было распространено — благодаря фотографиям, порой уподобляемым иконам — по всем континентам. Патриарх инстинктивно включился в культуру массовой информации, в которой преобладают образы и символы и о которой говорит Мак Лухан. Ажиотаж, поднятый журналистами вокруг путешествия папы, невольно придал некоторым жестам, требовавшим уединения и тайны — в особенности в момент молитвы — двусмысленность подготовленной постановки. Однако журналисты, которые имеют особое чутье и на хорошее и на дурное, подсознательно с особой силой, выделили встречу в Иерусалиме, потому что они ощутили власть некоторых образов.

Во–первых, многие западные католики обнаружили, что латинская Церковь не единственная на свете с сакраментальным пониманием слова Церковь. До сих пор, в силу обманчивого опыта экуменизма, другой христианин для них был неизменно протестантом: брат не только во Христе, но и западный брат, обладающий тем же культурным багажом для укоренения веры в Библии, но не уделяющий большого внимания сакраментальному аспекту Церкви, представляющемуся естественной монополией Римской Церкви. И вот внезапно появляются иные Церкви, обладающие тем же наследием, Церкви, занимающие многие апостольские кафедры, имеющие о себе больше свидетельств в Писании, чем кафедра Римская. Есть даже Иерусалимский патриархат! А то, что Рим — мать Церквей — только относительная истина. Иерусалимские образы паломничества послужили введением плюрализм для христианского народа Запада, откровением того, что самая глубокая тайна Церкви может выражаться в многообразии.

Вообще, говоря языком Юнга, эти образы пробудили впечатляющие архетипы в коллективном подсознании Запада. Не только у верующих, но и у равнодушных и особенно у маловерующих, которых теперь так много. Особенно провиденциально сочетались два архетипа: «центр мира» и «старый мудрец».

Традиционные космологии человечества, которые всегда символичны, образуются вокруг «центра» или «оси», представляющих присутствие или действие трансцендентного в существовании мира. В конечном итоге это лишь «сердце» человека, но чтобы вполне осознать этот «центральный очаг (выражение принадлежит Юнгу), человеку необходимо символически вписать его в пространстве: солнце в природе, очаг п доме, алтарь в святилище — места, отмеченные особым проявлением божественного. Паломничество в «центр мира» соединяется таким образом с внутренним паломничеством к «сердцу», где возникает то же присутствие. Если мы вернемся к проблематике Юнга, но с обратной стороны, человеческое «Я» возникает из подсознания, соединяя и умиротворяя все в человеке, ибо он «образ Божий».

Библейское откровение, и особенно христианство сделали относительным пространственный и безличный символ «центра», заменяя его личностными историческими темами Слова и Лица. Во Христе Бог становится лицом, а в Духе Он открывает нам загадку лиц… Однако христианство не отказывается от архаичных подходов к тайне: оно включает их в личное сообщество, содержание которого они определяют. Времена рациональности окончательно освободили личность от сети символов и мифов, которые пытались растворить ее в глубине священного космоса.

Отныне, несмотря на множество отступлений, не космос служит проводником тайны, но личность — личность Бога, ставшего человеком, и личность человека, который в Духе становится Богом. Но человек–не только владыка над всем существующим, он должен быть также его священником, способным различать таинственную сущность вещей, дабы приносить се Богу и наполнять ее Богом. В его желании сделаться царем, не будучи священником, овладеть миром, не принося его Богу, заключается искушение христианской эпохи: человек превращает землю в пустыню и открывает пустыни на луне. Но отсутствие взывает к Присутствию. Чтобы открыть всеприсутствие Воскресшего и космос как «неопалимую купину», христианство должно «воспроизвести» в себе старые символы. Тогда Иерусалим соединит в себе, для последних свершений, мессианское устремление и «пространственный» архетип «центра мира».

Иерусалим занимает центральное место в уповании авраамовых религий. Он вновь становится центром в работе по собиранию и преображению христианства, которая придает такое значение Духу Святому.

Иудеи называют его «матерью» и «градом Божиим», где «Господь в переписи народов напишет: «такой–то родился там» (Пс 86). Мусульмане, когда наступит Конец, повернутся не к Мекке, но к Иерусалиму. Он станет для них городом последней эгиры, когда страницы Корана побелеют, и Иисус явится вновь. В Иерусалиме сталкиваются мятежный Израиль и покоренный Измаил. Один требует от Бога правды на земле. Другой простирается перед Ним в ожидании неминуемого суда. Искушение первого — мессианизм националистического толка, который делает из взыскуемой справедливости справедливость лишь для одного народа, отвергавшуюся столько веков. Другой ожесточается в неудаче, рискуя позабыть своего Бога, увязнуть в погоне за материальными благами, или поставить Его на службу мщению. Между ними двумя, как сказал мне патриарх, христиане еще не явили своего свидетельства и своего служения, они не показали мятежному народу правду, распятую ради любви ко всем народам, они не показали покоренному, что верность присутствию Божию открывает перед человеком всю безмерность творческой свободы. Двойное паломничество 1964 года несло в себе обетование этого свидетельства, ибо христианский Запад нуждался в Православии, и в особенности в православных арабах, чей молитвенный язык сохраняет неразрывную связь с пророчествами Библии и Корана.

«Центральное» место Иерусалима оказывается тем самым более изначальным и всеобщим. В Иерусалиме Авраам встретил Мельхиседека, священника Бога Всевышнего, таинственное изображение Слова, присутствующего во всех народах, во всех религиях. Наконец иудейское предание доносит до нас, что на Голгофе, т. е. на «лобном месте» был погребен череп Адама. Это предание воспроизводится в христианской иконографии Креста: кровь, истекшая из пронзенного бока Иисуса, излившись на череп первого Адама, возвращает его к жизни. Крест — это новое древо жизни, окончательное выявление оси мира.

Таким образом, первый архетип, пробуждаемый встречей в Иерусалиме, это архетип центра, связанный библейским откровением с упованием на преображение истории и всего мира.