Второй президент Чехословакии Эдвард Бенеш: политик и человек. 1884–1948 - Валентина Владимировна Марьина

польская, была самой лучшей в Центральной Европе (что, конечно, было правдой. – В. М.). Сталин добавил: но вы нас боялись. Тем самым он хотел сказать: боялись большевиков. Бенеш парировал: если бы мы вас боялись, так сегодня я не был бы здесь (президент, несомненно, лукавил, потому что в 1938 г. он действительно боялся, как, впрочем, и в 1943 г. и заключением договора стремился обезопасить страну. – В. М.). Он объяснил Сталину, почему мы не начали войну. Он хотел войны, но войны на двух фронтах. Война исключительно с вашей, русской, помощью, была бы войной лишь на одном фронте, остальная Европа только пассивно ассистировала бы и даже, возможно, помогала бы Германии. Сталин и Ворошилов слушали с иронической усмешкой, свидетельствовавшей, что у них иное мнение об этом… Было ясно, что в Москве Мюнхен является предметом постоянных размышлений». Потом, как пишет Смутный, перешли в другой зал для демонстрации кинофильмов: «Сталин с преувеличенной деликатностью распорядился давать фильм, показывающий, как русские представляли себе войну в 1938 году в случае нападения на них Германии[511]. В фильме были образцы советских танков, парашютисты и т. д., всё в большом количестве и в ходе маневров. Он должен был продемонстрировать, как якобы сильна была советская армия во время Мюнхена и как русские якобы правильно угадали тактику, примененную потом в действительной войне. Это должно было служить иллюстрацией к словам Сталина во время ужина: вы должны были воевать, смотрите, как мы были подготовлены… Эта демонстрация должна была показать Бенешу, что советская армия в 1938 г. находилась технически на пике своей вооруженности и готова к войне. После победы под Сталинградом и ликвидации опасности падения Москвы Сталин мог отважиться на доказательство того, что Красная Армия так же одержала бы победу над Германией и в 1938 г., если бы Бенеш начал войну и положился на помощь Советского Союза. Думаю, что Сталин не стал бы показывать этот фильм никому, пока немцы стояли победно у Сталинграда. Сегодня ситуация для него была более легкой».

Сталин не убедил Бенеша в своей правоте. Вернувшись в Лондон, на чрезвычайном заседании правительства, где рассматривались итоги визита в Москву, президент говорил: у русских «крайне отрицательная оценка поведения [чехословацкого] правительства во время мюнхенского кризиса. Они говорят, что мы должны были начать войну при любых обстоятельствах. Я свою точку зрения изложил им ясно и бескомпромиссно… Подчеркиваю, что эти вопросы я обсуждал со Сталиным. Я ему сказал, что в этом случае вся Европа пошла бы против нас, что началась бы война лишь на одном фронте, и, если бы она была проиграна, то где бы мы сегодня были?.. Ответ был непреклонный – они лишь твердили, что Россия ее не проиграла бы.

В этом, однако, мы [со Сталиным] расходимся, каждый остался при своем». В конце 1943 г., когда Красная Армия была совершенно иной, когда у нее появились опытные полководцы, одержавшие победы под Москвой, Сталинградом и Курском, когда техническое оснащение армии, в том числе и с помощью союзников, было несравнимо с 1938 г., конечно, можно было говорить о непобедимости советских вооруженных сил в период мюнхенского кризиса, но это определенно было лукавством, если не сказать больше.

Но вот интересный штришок, свидетельство того, что осознание реального положения дел в Кремле имело место: воевать с Германией на одном фронте и, возможно, со всей Европой, было бессмысленно. Реалист и прагматик Сталин не мог не понимать этого. Свидетельствует об этом запись Бенеша о беседе с В. М. Молотовым 9 июня 1942 г. в Лондоне. На вопрос наркома, понимал ли Бенеш советскую политику в 1939 г. и причины заключения советско-немецкого пакта, президент ответил утвердительно, но изложил сначала чехословацкую позицию и решения, принятые в период Мюнхена, а именно: «почему я не хотел, чтобы мы только вместе с ними (СССР. – В. М.) начали в 1938 г. войну, сказал, что проблема была та же, что и в 1939 г.; Запад мог бы, предав нас, в 1938 г. спровоцировать посредством конфликта между нами и Германией войну против Советского Союза. Я это должен был предотвратить любой ценой, поскольку уже в 1938 г. я был уверен, что война начнется и что это должна быть война против Германии на двух фронтах. Иначе она не могла быть выиграна. Молотов с этим живо согласился»[512]. В советской записи беседы этот пассаж отсутствует. Молотов мог «живо согласиться» с этим только в двух случаях: либо эта проблема обсуждалась тогда, в 1938 г., в советских верхах, либо учтя опыт уже идущей войны. А может быть, и то, и другое. Во всяком случае, он признал правоту Бенеша.

Теперь другой вопрос: как относились Бенеш и чехословацкие верхи к советским заявлениям и обещаниям. По всей видимости, с осторожностью и недоверчивостью. Чехословацкая разведка, тогда одна из лучших в мире, несомненно, докладывала президенту о состоянии советской армии и положении в СССР. Возможно, такие материалы существуют, но пока неизвестны исследователям. Повлияли на настроения Бенеша, как лица, имевшего последнее слово в вопросах внешней политики страны, и чехословацкого командования впечатления о переговорах чехословацкой военной делегации с представителями Генерального штаба Красной Армии, прошедшие незадолго до Мюнхена. Цель приезда делегации в Москву была в том, чтобы согласовать конкретные действия чехословацкой и советской армий на случай войны. Об этом члены делегации говорили с чехословацким посланником в Москве 3. Фирлингером, который потом довел их впечатления до В. П. Потемкина[513] и С. С. Александровского. Во время беседы с последним 17 февраля 1939 г. Фирлингер отмечал: «в деле чехословацких настроений перед осенними событиями и Мюнхеном катастрофически крупную роль сыграло то, как были приняты в Москве начальник чехословацкой военной авиации генерал Файфр, и особенно начальник артиллерии ген. Нетик. Они якобы были в отчаянии, особенно Нетик, ибо ни разу не почувствовали хоть какое-нибудь желание начать подготовку, проработку вопросов, „хоть бы на теоретический случай оказания помощи Чехо-Словакии совместно с Францией“. Файфр „навязывался“ с подобными разговорами, но его только слушали. Нетик был полностью разочарован, особенно после разговора с Шапошниковым, и уехал в убеждении, что СССР не имеет намерения оказать помощь ни при каких условиях. Это сыграло потом роль при обсуждении вопроса о сопротивлении Германии. ЧСР с одной Германией еще ввязалась бы в драку, но при одновременной угрозе со стороны Польши и Венгрии не могла двинуться, не будучи уверенной в помощи СССР… Файфр и Нетик приезжали в Москву именно для того, чтобы установить… практический контакт с Красной Армией, но не нашли отклика»[514]. Немудрено поэтому, что Бенеш, в душе «западник», почти до последнего веривший в возможность поддержки Чехословакии со стороны западных держав, с осторожностью