Бал кинжалов. Книги 1-2 - Жюльетта Бенцони

— Ну, что? — спросил он, когда она закончила. — Получше стало?

— Конечно. Гораздо лучше.

— А теперь постарайтесь поспать. Священник придет завтра в восемь часов утра.

Поспать? Она бы очень хотела заснуть... Лоренца боялась долгих ночных часов, проведенных наедине с собой, когда лежишь и слушаешь, как бьется твое сердце, которое палач вот-вот заставит замолчать. Не желая поддаваться тоске и отчаянию, Лоренца стала вспоминать чудесный сад своего любимого монастыря Мурате, в котором цвели олеандры, мирт, жасмин и розы. Они наполняли воздух благоуханием, а из окна кельи можно было наблюдать за извилистыми поворотами реки Арно... Сад во Фьезоле тоже был очень хорош. Окруженный невысокой стеной из светлого камня, он тянулся почти до города, радуя глаз серебристыми оливами. А несравненная красота садов Боболи! Они окружали дворец великого герцога и были украшены многочисленными фонтанами, рассыпающими свои алмазные струи; бассейнами, в прозрачной воде которых плавали золотые рыбки; беломраморными статуями, выступающими из темной зелени...

Воспоминания мало-помалу стали грезами, а грезы — сном: Лоренца, сама того не заметив, заснула.

Ее разбудило осторожное прикосновение к плечу. Серый утренний свет проникал в оконную щель, монах в коричневой рясе стоял возле ее постели.

— Приближается назначенный час, дочь моя, — тихо проговорил он. — Я брат Варрава и пришел, чтобы помочь вам. Я хочу приготовить вас к встрече с нашим Спасителем.

Монах был стар, и его светлые глаза смотрели на Лоренцу с сочувствием. Лоренца поспешно поднялась и постаралась прибрать волосы, которые растрепались во время сна.

— Я в вашем распоряжении, отец мой. Мне, право, неловко, что я так заспалась, вместо того чтобы как следует приготовиться к исповеди.

— Добрый сон — дар Божий. Говорят, крепкий сон свидетельствует о чистой совести. Так ли это, дочь моя?

Лоренца опустилась на колени на холодные плитки пола, а монах, осенив себя размашистым крестом, присел на краешек скамьи. Девушка молитвенно сложила руки и склонила голову.

— Простите, отец мой, совершенные мной грехи. Но перед вами, воплощением Господа, перед которым мне нужно ответить за прожитую жизнь, я клянусь вечным спасение души, что никогда никого не убивала. Я не убивала господина де Сарранса, который нещадно избивал меня своим хлыстом. Я швырнула в него бронзовую фигурку, которая попалась мне под руку, и он потерял сознание. Поэтому я смогла убежать. Но не я перерезала ему горло!

— Вы сами не делали этого, конечно, но есть мужчины, которых можно было подкупить, и они выполнили это скверное дело. Вы ведь богаты.

— Была богата, но теперь я нищая. Нет, я никого не подкупала.

— Продолжайте ваш рассказ.

И Лоренца продолжила свою исповедь. Она вспоминала обо всех прегрешениях, которые совершила за свои семнадцать лет, даже когда была ребенком. Она старалась ничего не забыть и не утаить и признавалась даже в грешных мыслях. Рассказала она и о ненависти к своей тете, донне Гонории, и еще к королеве, которые сделали все, чтобы погубить ее.

— Простите их и раскайтесь, дочь моя.

— Трудно это сделать, когда тебе причинили столько зла.

— Я знаю, но тем дороже будет ваше прощение для Господа, а вашей душе оно принесет мир и покой.

— Неужели вы в это верите?

— Конечно, верю! С помощью Господа нашего Иисуса Христа и его кроткой Матери все возможно. Помолимся с вами вместе.

Монах произнес первые слова молитвы, которую Лоренца тоже знала наизусть, но это была очень длинная молитва, и, когда к ним вошел тюремщик, они все еще обращали свои слова к Господу. Глядя в глаза, полные тоски, какие подняла на брата Варраву Лоренца, он дал ей отпущение грехов in articulo mortis, потом гостию, которую принес в дарохранительнице под плащом, потом благословил ее.

— Идите с миром, дочь моя. Я буду с вами рядом до вашей последней минуты.

Внезапно Лоренцу охватила дрожь, но она все-таки привела в порядок свое платье, расчесала густые волосы и заплела их в косу, потом накинула плащ и, почувствовав, что немного успокоилась, подошла к страже, которая ждала ее возле лестницы. Они спустились в галерею и увидела там тележку, запряженную лошадью. Ей связали руки и помогли сесть. Потом дождались брата Варраву, и тележка загрохотала по булыжным камням мостовой.

Дорога от Шатле до Гревской площади была недолгой, но за это время, несмотря на хмурое небо и сгустившиеся тучи, на площади уже собралось немало народа, и любопытные продолжали стекаться со всех сторон. Лоренцу судили обычным городским судом, как любую горожанку, но собравшиеся знали, кто она такая, и ее сопровождал шумок, выражающий удовлетворение. Это усугубляло ее подавленность. Лоренца не сводила глаз с неба, хотя и оно готово было расплакаться дождем, и ни одной птички не сновало под низкими тучами. Она утешала себя тем, что очень скоро мучениям ее наступит конец и она наконец-то станет свободной, чего она так желала, уезжая во Францию вместе с Филиппо Джованетти. Однако как трудно было поверить, что яростными криками и пожеланиями смерти встречает ее тот же самый народ, который вначале был так приветлив и благожелателен по отношению к ней. Может быть, здесь, на площади, вместе со всеми кричит и та самая торговка, что кинула ей румяное яблоко, которое она с таким удовольствием съела?

Тележка со смертницей медленно катилась сквозь толпу вслед за лучниками, которые освобождали ей дорогу. Однако по мере продвижения тележки что-то менялось. Когда она повернула на улицу Бушри, в церкви Святого Иакова загудел погребальный звон. Унылые звуки словно бы призывали всех успокоиться, и толпа действительно мало-помалу смолкла. Послышался голос:

— Она ведь совсем молоденькая, красивая и вдобавок богатая! Вот за что ее убивают!

— Окажи уважение смерти, — окоротил его другой.

Воцарилась тишина, в которой особенно громко слышались скрип колес и набат колокола, будто билось в горе огромное сердце. Тележка еще не въехала на Гревскую площадь, а Лоренца уже увидела эшафот, воздвигнутый между площадью и городской ратушей. Обтянутый черной тканью куб возвышался над морем чепчиков и шапок. Человек в красной одежде и красной маске стоял на нем, оперевшись двумя руками о меч с широким клинком. Неподалеку от эшафота на выстроенной возле ратуши трибуне сидел прево с судьями и эшевенами[11]. По-прежнему мерно бил колокол. Он замолкнет, как только ее голова скатится в корзину.

Лошадь остановила тележку возле ступеней. Монах помог осужденной сойти, но, несмотря на