Живые и мертвые - Константин Симонов

– Трофимов, – сказал он человеку с корзинкой, – тебя, когда отсутствую, назначаю старшим по команде. Сообщаю: сегодня назначен день занятий. В течение дня должны прибыть командиры рот. На взвод сегодня получим пятнадцать винтовок, а там видно будет. Общие занятия – начало в десять, а пока можно греться в казарме. Для нас отведена комната девятнадцать, вторая с правой руки. А ты, Синцов, – Малинин посмотрел на Синцова так, словно у него болели зубы и каждый произносимый звук доставлял ему боль, – останься. Пойдем к комиссару.

«Вон оно, начинается», – подумал Синцов.

– Привел, спрашивайте, – все так же хмуро сказал Малинин, когда они вошли к комиссару батальона.

Комиссар батальона сидел в классе за учительским столом; позади него была доска, исчерканная мелом.

Малинин присел боком за ученический стол. Синцов стоял.

Комиссар батальона был хорошо одетый человек лет пятидесяти, в толстом вязаном свитере и темно-синем костюме со старым орденом Красного Знамени. Рядом на стул были брошены кожаное пальто и пыжиковая шапка. На столе перед комиссаром лежал маузер с прикрепленной к кобуре серебряной дощечкой.

– Вы садитесь, – вместо приветствия сказал он Синцову. – Надо подумать, как с вами быть. А то я заявил – не надо нам таких, – а вот товарищ Малинин недоволен.

– Ваше дело – приказывать, при чем тут мое неудовольствие! – сказал Малинин.

– Как приказывать, я еще не вспомнил, – усмехнулся комиссар. – Вот обмундируюсь, вспомню, тогда начну приказывать. А пока давайте посоветуемся. Мне товарищ Малинин рассказал в общих чертах вашу историю, – снова обратился он к Синцову. – Но, может, вы какие-нибудь детали сами хотите добавить?

У комиссара были зачесанные на косой пробор отливающие сталью сивые волосы, узкое умное лицо, насмешливо поджатые губы и такие же насмешливые глаза за дорогими очками в золотой оправе.

– Что ж добавлять, – сказал Синцов, глядя в эти насмешливые глаза. – Только кишки мотать!

С отчаяния у него это получилось грубо, но как раз его грубость почему-то произвела хорошее впечатление на комиссара.

– Ну, уж сразу и кишки! Хоть у меня фамилия и немецкая, но я вам не немец, чтобы кишки мотать. Их вам и так уж помотали, судя по рассказу товарища Малинина. Но вот в чем мое сомнение, если вы в состоянии его разрешить – возражайте! Если бы вы были гражданское лицо, то стоял бы только вопрос доверия: товарищ Малинин доверяет вам, а я ему. Но вы кадровый военнослужащий, не получится ли, что мы вроде как бы укрываем вас у себя?

– Э-эх, Николай Леонидович, о каком укрывательстве речь, слушать чудно! – не выдержал Малинин.

Комиссар блеснул на него очками и продолжал свое:

– Вы находитесь в кадрах и, чтобы объяснить свои прошлые поступки и вновь получить назначение на фронт, должны явиться в соответствующую организацию. По-моему, этими вопросами занимается Особый отдел, или допускаю, что вам следует явиться в прокуратуру округа, поскольку здесь вы в зоне ее действия. А помещается она – я как раз живу рядом – недалеко отсюда, на Молчановке. Вот туда и рекомендую явиться. А вашу историю я не прошу повторять, потому что это все равно не переменит моего решения. Вот так, все, – тихо, но беспощадно заключил он, и Синцову стало понятно, что вежливость и гладкость его речи всего-навсего привычная форма выражения.

– Напиши ему хоть сопроводительную, товарищ Губер, – вдруг на «ты» сказал Малинин. – А то ведь у человека документов никаких нет. Хорошо, в райкоме он на меня напал, я его в лицо помню.

– Хорошо, – коротко, без неудовольствия, сказал Губер, открыл лежавший на столе блокнот, вынул из кармана вечное перо, отвинтил его и начал писать.

– Ваша фамилия Синев? – спросил он, написав две первые строчки.

– Синцов, – поправил его Синцов, – И.П.

– «Синцов И.П.», – повторил Губер, вписывая фамилию, и, написав еще несколько строчек, расписался, дернул лист из блокнота, согнул его пополам и отдал Синцову. – Печати у нас нет – на веру! Примут на веру – хорошо, не примут... – Он пожал плечами.

– Разрешите идти? – спросил побледневший Синцов.

– Пожалуйста.

Синцов со злостью, четко, по-военному, повернулся через левое плечо и вышел, печатая шаг драными сапогами.

Губер и Малинин остались одни и молча встретились глазами. Малинин глубоко вздохнул, его душил гнев.

– Говори, Малинин, а то задохнешься, ишь, как тебя выворачивает. Говори неофициально, приказа еще нет, комиссар я пока только милостью райкома, да и мы с тобой старые знакомые...

– Формалист ты ласковый, – мрачно прохрипел Малинин. – Как ты только комиссаром бригады был, не пойму!

– Да еще в Первой Конной, заметь, – усмехнулся Губер. – Но это ведь когда было! А с тех пор у себя в главке уже десятые штаны протираю. Пятнадцать лет с иностранцами торгую, испортился... Видишь, как вопросы решаю.

– Оно и видно. Забыл душу в портфеле, а портфель дома оставил.

– Интересно это от тебя слышать, Малинин. А ты знаешь, как тебя самого зовут, за глаза, конечно?

– Знаю, – сказал Малинин. – Малинин и Буренин...

– Вот именно, – снова усмехнулся Губер. – Это за то, что у тебя двадцать лет вся райкомовская арифметика в голове и все вопросы с ответами сходятся, как в учебнике! А теперь ты вдруг широко жить решил! Война все спишет, так, что ли? Все порядки побоку? Вот уже от кого не ожидал!

– Ладно, – сказал Малинин. – Испугался того, чтоб он, – Малинин показал пальцем на дверь, словно там еще стоял Синцов, – все тебе самому рассказал, испугался, что тогда по-другому решишь, а теперь молчи! Совестно – так молчи и ко мне не придирайся...

– А что совестно? – сказал вдруг покрасневший и потерявший защитно-насмешливое выражение лица Губер. – Я поступил правильно: он военнослужащий, явится в прокуратуру, там решат так, как нужно решить.

– Все и везде сейчас как нужно решают? – прервал его Малинин.

– Ну, все ли, не все, – сказал Губер, – но в военной прокуратуре сумеют, я думаю, разобраться, и он прекрасным образом и без нас попадет на фронт.

– Ну и хорошо, ну и молчи, сделал и молчи, не объясняй, – снова махнул рукой Малинин и, поднявшись со стула, приложив руку к своей черной утиной кепке, спросил: – Разрешите идти во взвод?

Синцов тем временем уже подходил к зданию военной прокуратуры на Молчановке. По дороге он два раза развернул и два раза перечитал бумажку, написанную Губером. Почерк у Губера был такой красивый, решительный, подпись такая солидная, что бумажка и в самом деле казалась документом, хотя на ней не стояло печати. «В прокуратуру Московского военного округа», – было написано на ней, и пониже: «Направление». «Направляется к вам тов. Синцов И.П. для изложения имеющегося у него личного заявления. Комиссар коммунистического батальона Фрунзенского района, бригадный комиссар запаса Н. Губер».

У здания прокуратуры стояла старая «эмка», и в ней дремал военный шофер. Окна здания были заклеены крест-накрест бумажными полосами, но это не помогло – половина их была выбита. Синцов толкнул дверь и вошел. Из вестибюля вели внутрь две двери; у одной стоял часовой, у другой, приоткрытой, никого не было. Синцов прошел через эту дверь в комнату с двумя круглыми столами и стульями для ожидающих и двумя деревянными окошечками в стене. На одном была надпись: «Выдача пропусков», на другом – «Прием почты», но оба они были закрыты. Синцов постучал, потом постучал сильнее. Дверь приоткрылась, и в нее заглянул часовой.

– Чего шумите? – окликнул он Синцова. – Нет тут никого, нечего и стучать.

– Мне нужно пройти в прокуратуру.

– Нет тут никого, не стучите.

– Тогда я к вам обращусь.

– Нечего и ко мне обращаться, – отрубил часовой. – Выходите из помещения! Пропуск у вас есть?

– Нет.

– Ну и нечего вам тут делать, не пущу... Уходите, ну? – угрожающе крикнул часовой, и подталкиваемый им Синцов очутился на улице.

«Эмка», в которой сидел шофер, уже уехала, улица была совершенно пуста. Синцов понял, что снова обращаться к часовому бесполезно, и решил ждать на улице. Должен же кто-нибудь из работников прокуратуры рано или поздно подъехать или подойти сюда.

Битый час, содрогаясь на холодном ветру и теряясь в догадках, почему никто не входит и не выходит из прокуратуры, Синцов ходил взад и вперед по тротуару перед ее зданием.

Наконец не выдержал и снова вошел в вестибюль; часовой посмотрел на него тяжелым, подозрительным взглядом и, словно увидев его впервые, зло спросил:

– Вам чего?

– Может, вызовете ко мне дежурного по прокуратуре?

– Не буду я вам никого вызывать. Здесь не положено расхаживать, уходите, а не то задержу!

– Задерживайте, – сказал Синцов с полной готовностью.

Но задерживать его не входило в планы часового.

– Уходите, а то оружие применю! – растерянно огрызнулся он. – И перед домом не шатайтесь: не положено!