Бедовый мальчишка - Виктор Баныкин

Позади — Белебей, Чишма, Уфа, Уральск. Сколько было сражений! Сколько пережито радостных и горестных минут!

Присев на корточки, Василий Иванович достал из-под кровати саквояж. Под бельем лежала тощая связка разных бумаг и документов. Развязав бечевку, он стал проглядывать пожелтевшие, помятые листы. Под ноги упала свернутая вдвое маленькая бумажка. Василий Иванович поднял ее и развернул.

«РАСПИСКА

Сия дана Василию Ивановичу Чапаеву, комдиву 25-й Чапаевской дивизии, как я председатель Русского Кандызского совета Ермолин Николай Александрович обязуюсь передать бывшего кулака Пантелеева музыку школе, чтобы на ней учились играть сельские ребята, и хранить ее лучше своего ока.

За порчу и поломку сурьезного инструмента, называемого пианино, подлежу немедленной каре со стороны ревтрибунала.

Пока Василий Иванович читал, лицо его светлело, прояснялось. Вспомнился Русский Кандыз, бородатый мужик, черное блестящее пианино, взволнованная женщина…

Вырвав из тетради лист, Чапаев написал письмо. Перечитал и остался доволен. Улыбаясь, прищурив правый глаз, он запечатал конверт и вызвал Исаева: — Отправь, Петька!

Исаев ушел.

Чапаевым овладело грустное настроение. Вспомнился недавно отозванный на другую работу комиссар Фурманов, самый близкий соратник, наставник и друг, и на душе стало еще тоскливее.

И работали-то они всего полгода вместе, а вот, кажется, будто всю жизнь прошли плечом к плечу, не расставаясь.

Как многому научился Чапаев у Фурманова, этого настоящего коммуниста, умевшего зажечь горячим большевистским словом сердца людей! Смелый и храбрый, он вместе с чапаевцами ходил в атаки, не щадя своей жизни. А сколько провели они в беседах длинных зимних ночей, и какие бескрайные дали открывались Чапаеву после каждой из таких бесед с Фурмановым!

Василий Иванович встал. Он не мог больше оставаться один. Накинув на плечи шинель, Чапаев направился в соседнюю избу, в которой остановился Батурин, новый комиссар дивизии.

Стоял июнь тысяча девятьсот тридцать шестого года. Зрели хлеба, цвели травы.

Как-то под вечер я приехал в станицу Красную. Она залегла в сорока пяти километрах от Уральска.

В просторном доме станичного совета было прохладно и тихо.

Перед столом председателя сидел молодой человек в роговых очках, с фетровой шляпой на коленях. Прочитав мой документ, председатель улыбнулся:

— Вы у нас второй. Вот этот товарищ тоже насчет Чапаева. Познакомьтесь-ка.

Мы познакомились. Человек в очках оказался композитором.

— Знаете, — взволнованно рассказывал композитор, — я тут обнаружил письмо Василия Ивановича, адресованное им незадолго перед смертью в Русский Кандыз. Письмо туда не дошло, а каким-то образом застряло в архиве совета. Вот посмотрите.

Письмо было написано на листочке, вырванном из ученической тетради. Чернила выцвели и порыжели, бумага пожелтела, в правом углу выступали крапинки бледнозеленой плесени.

В письме Чапаев просил сельсовет сообщить ему, в каком состоянии находится пианино, интересовался учатся ли школьники музыке. Он обещал как-нибудь заехать послушать музыкантов, умеющих играть на барском инструменте.

Когда я возвратил письмо композитору, он бережно положил листочек в портфель и тем же взволнованным голосом продолжал:

— Ведь я уроженец Русского Кандыза. Мне тогда, в девятнадцатом году, одиннадцать лет было, и ходил я в третий класс. На этом пианино я учился музыке.

Тезка

Весь день полковник Губашин, высокий, худой человек с гладко выбритой головой, был молчалив и задумчив. Он нервно шагал по палубе парохода, и его, казалось, не трогала ни тихая, кроткая Волга, ласково сверкавшая в лучах сентябрьского солнца, ни Жигулевские горы, уже кое-где тронутые багрянцем и золотом.

Сосед полковника по каюте Алексей Алексеевич Соловьев, рабочий-горьковчанин, проводивший свой отпуск в путешествии по Волге, не узнавал Губашина.

Они плыли вместе от Астрахани и в дороге сдружились: часто подолгу беседовали или играли в шахматы. Обоим перевалило за пятьдесят, и порассказать каждому было о чем.

Сегодня же Губашин как будто старался избегать Соловьева. Стоило Алексею Алексеевичу остановиться неподалеку от полковника, безучастно смотревшего на реку, как тот отходил от борта и направлялся то на корму, то на нос — туда, где было безлюднее.

Алексей Алексеевич стеснялся подойти к полковнику и прямо спросить, чего он вдруг загрустил.

К концу дня, когда Соловьев сидел на палубе, облокотившись на столик, и перечитывал любимые места из «Войны и мира» Толстого, полковник неожиданно подсел к нему на лавочку. Чуть прикоснувшись ладонью к его руке, Губашин негромко и несколько виновато промолвил:

— Вы не сердитесь на меня, Алексей Алексеевич? — Он помедлил, вздохнул и добавил — Сегодня пятое сентября… да, пятое. В этот день в девятнадцатом году погиб Василий Иванович Чапаев.

Несколько минут оба молчали.

— А вы что же, хорошо знали Чапаева? — наконец осторожно спросил Соловьев.

Полковник достал трубку, подержал ее в руке и, опять спрятав в карман, с усилием проговорил:

— Воевали вместе. И давно все это было, тридцать лет прошло, а вот… все так перед глазами и стоит!

Губашин кашлянул и отвернулся.

Немного погодя он рассказал:

— Первый раз я увидел Василия Ивановича летом восемнадцатого года, когда его отряды вернулись из похода на Уральск. С котомкой за спиной пришел я в Порубежку, где находился чапаевский штаб. Нас, желающих записаться в чапаевский отряд, собралось много. Тут были молодые, как я, парни, еще не нюхавшие пороха, и седые, много видавшие в жизни старики. Но волновались мы все одинаково. Чапаев принимал в отряды людей с большим разбором.

Выйдя на крыльцо, Василий Иванович окинул собравшихся быстрым, пронизывающим взглядом и, спрятав за спину руки, крикнул:

«За каким делом пришли, граждане?»

Я стоял у самых ступенек и первым обратился к нему:

«Товарищ Чапаев, примите меня к себе в отряд».

Василий Иванович нагнулся ко мне, прищурился и сердито так проговорил:

«Куда тебя? Кто ты такой?»

Я не смутился, а толком стал отвечать на его вопросы.

Чапаев приказал меня зачислить в формировавшуюся роту. Напоследок Василий Иванович спросил, как меня звать.

«Губашин моя фамилия. Отца зовут Иваном, а меня Василием», — ответил я.

Он улыбнулся:

«Тезка, значит, ты мне. Ну-ну! Пока на отдыхе стоим, стрелять обязательно научись».

За полмесяца мы, новички, изучали строй, винтовку и приобрели другие военные навыки. Считали мы себя храбрыми, решительными и с нетерпением рвались в бой.

В день захвата неприятелем Николаевска (ныне Пугачев) в Порубежке было сражение. Противник, занимавший Таволжанку, отбил у нас переправу через Большой Иргиз и хотел выбить Пугачевский полк из Порубежки.

Вот тут-то мне и пришлось потерпеть конфуз.

Дело было в полдень. Мы пошли в атаку, но противник укрепился хорошо и атаку отбил. Наступило некоторое затишье. В это время на позиции прискакал Василий Иванович. Он сам повел нас в атаку. Переправа была взята у неприятеля, и мы погнали его дальше. Тут меня Чапаев увидел и сразу узнал.

«Тезка, — кивнул он головой, — здравствуй!.. Ординарца сейчас со мной нет, — продолжал он. — Будешь меня сопровождать».

Спустились мы в долок, остановились.

«Подожди меня тут, я вернусь скоро», — сказал Василий Иванович и ускакал в лесок.

А тишина кругом такая наступила — жуть даже. Мне как-то не по себе стало, вроде страшно. Вдруг из-за бугорка, со стороны противника, бежит наш пехотинец. Без винтовки и фуражки. Орет:

«Машина с пулеметом! Всех посечет!»

У меня поджилки дрогнули, повернул я коня в свою сторону и дал деру. И, как на грех, из седла вылетел. Руку левую ушиб. Вскочил и опять в седло. Фуражка свалилась с головы — не поднял.

А вечером, после боя, подъезжает ко мне Чапаев и фуражку мою в руках держит.

«Будет, — думаю, — мне проборка!»

Взглянул Василий Иванович на мою распухшую руку, спрашивает:

«Ранило?»

«Нет, — товарищ Чапаев, это я давеча с лошади упал».

«Возьми вот. Признаешь?» — и подает мне фуражку.

«Признаю», — отвечаю, а сам готов сквозь землю провалиться — стыдно стало.

Помолчал Василий Иванович, потом добавил:

«Больше так не джигитуй. Я ведь все видел. Так голову сломаешь без толку, а мне каждый человек дорог, особливо если из него выйдет настоящий боец».

А на другой день меня «прорабатывали» на собрании бойцы. Ну и досталось же мне тогда! Навек запомнил. И уж таких конфузов не было никогда со мной в жизни. За храбрую и отважную службу Василий Иванович два раза награждал меня.