Нетронутая суть - Тилли Коул

Дождь и ветер хлестали меня по лицу, хлестали по моей изломанной коже, словно кожаные хлысты. Я едва удерживал равновесие, карабкаясь по неровной земле. Я с трудом мог смотреть вперед, вид дома расплывался. Я не был уверен, было ли это из-за бури или из-за слез, затопивших мои глаза.

Я не знала, куда иду и где остановлюсь, но этот выбор был у меня отнят, когда я поскользнулась и ударилась коленями о землю.

Мое тело упало вперед. Мои руки погрузились в землю, мои пальцы стали ситом для грязи, смешанной с пеплом. Я закрыл глаза, дыша. Просто трахаясь, дыша, пока воспоминания одно за другим проносились в моей голове. О более счастливых временах. О печальных временах и о ночи, когда это место горело, как ад на земле. Ад, наполненный ненавистью к неизвестному — к другому и непонятому.

«Мама», — прошептала я в порывистый ветер. «Папа». Мой голос потонул в раскате грома. «Прости», — прохрипела я, и мои падающие слезы смешивались с каплями с неба.

Я посмотрел на сгоревшее дерево. Я не видел их тел. Коронер сказал, что от них остались только кости. Мой дедушка забрал останки моей мамы и похоронил их на своей земле. Мои пальцы сжались в грязи, когда гнев сжал кулаки. Моего папу похоронили вместе с остальными. У меня не было ни крошки денег. Нечего было заплатить за похороны.

Мои родители, которые все пережили вместе — сражались вместе, любили вместе, вместе умирали, — не получили того единственного, что было их божественным правом.

Отдыхать вместе.

Никакой могилы, чтобы я мог с ними поговорить. Никакого держания за руки, когда они шли к лодочнику и переходили на Елисейские поля. Просто сожженные кости и зубы, разделенные, разорванные на части, вопреки той секунде, когда моя мама увидела моего папу напротив того джаз-бара в Новом Орлеане.

«Мне жаль». Я опустил голову к земле, в безмолвной молитве. Молитве о том, чтобы где бы они ни были, они могли меня услышать. Услышать, как жаль их сыну, что его болезнь заставила их умереть, и все из-за того, что он опоздал домой. «Мне так жаль», — крикнул я громче, подняв глаза, чтобы не увидеть ничего, кроме сгоревшего дерева и обугленных гвоздей. Перебирая руками, я пополз вперед и обшарил обломки. Я схватил все куски дерева, которые все еще были целы, и сложил их у своих ног. Собрал столько гвоздей, сколько смог. Я не думал; я просто позволил своим рукам начать строить. Используя жесткую, короткую доску в качестве молотка, я вбил длинный кусок в землю. Затем, положив еще одну горизонтально, я использовал доску, чтобы забить гвозди в импровизированный крест. Я сделал то же самое со вторым, игнорируя свои порезы, которые открывались и лились кровью.

Запыхавшись и ослабев, я откинулся назад и уставился на почерневшие деревянные кресты. Я боролся с комом в горле, вытаскивая нож из разреза и начиная резать дерево. Я захлебнулся гребаной болезненной яростью, которая вырывалась из моего рта с каждой буквой.

Мой нож упал на землю, и я уставился на слова. « Мама » было выгравировано на одном. « Папа » было выгравировано на другом. Под обоими именами я нацарапал: « Любовь не видит цвета. Только чистые сердца » .

«Я люблю тебя». Я протянул руку и провел пальцами по неровному дереву. Я закрыл глаза. «Я так сильно скучаю по вам обоим». Мое лицо сморщилось. «Я не знаю, как это сделать». Я глубоко вздохнул. «Как, черт возьми, быть с ними, когда в мире есть такие ублюдки, как те, которые сделали это с тобой». Я сглотнул. «Я не могу спасти их от Ку-клукс-клана. От власти белых... от людей, которые никогда не поймут — не хотят понимать. Я не знаю, как, черт возьми, выкинуть все это из моей головы...» Моя голова упала вместе с руками. Я был измотан. Я вдохнул и выдохнул, а затем признался: «Я не знаю, как быть собой . Я понятия не имею, кто я вообще такой».

Тишина ответила мне; это, и грохочущий шторм наверху. Покачиваясь от усталости, я лежал перед единственной семьей, которая у меня была в мире. Я закрыл глаза и сдался темноте.

Я даже не почувствовал дождя.

Я даже не почувствовал холода.

Я ничего не чувствовал, кроме утешительного мертвого чувства безнадежности. И чувство, что с этими двумя крестами и их именами, написанными на дереве, я не один.

Я просто не мог больше выносить такое одиночество.

Глава четырнадцатая

Ковбой

Солнце разбудило меня, его яркие лучи заставили меня вздрогнуть. Я застонал, мое тело ныло от последних нескольких дней, а мой желудок урчал, требуя еды и кофе. Теплое тело прижалось к моему боку. Улыбнувшись, я приоткрыл глаза и посмотрел на голову на моем плече. Сия все еще спала, положив руку мне на грудь, и ее дыхание дуло мне на шею. Я посмотрел на часы на столе рядом со мной. Черт. Мы проспали весь вечер и всю ночь. Вот что сделает с тобой гребаное похищение в Мексике.

Я оглянулся, чтобы проверить, не спит ли Хаш. Я нахмурился, когда увидел, что его нет. Странное чувство поселилось в моем животе из-за того, каким он был вчера, из-за того, каким он казался после того, как мы оба забрали Сию. Брата явно что-то беспокоило. То, как он торчал у двери спальни, пока Сия плакала, вместо того, чтобы пойти в постель и убедиться, что с ней все в порядке.

Осторожно сняв с себя руку Сии, я выскользнул из кровати. Она застонала, почти просыпаясь, но затем снова устроилась на простынях. Моя грудь чертовски расширилась, наблюдая за ней. Не в силах удержаться, я наклонился и поцеловал ее в плечо. Следы от ножа на ее нижней части шеи заживали. Но цифры были все еще видны, как в тот момент, когда их вырезали. Мои тоже.

Как и на большинство вещей в жизни, мне было пофиг. Ублюдок думал, что сможет опозорить нас этими унизительными числами Ку-клукс-клана. Я собирался носить это дерьмо как чертову военную медаль.

С чертовой гордостью.

Я натянул джинсы и пошёл на кухню. Ничего не было включено. Я проверил кофейник, в котором мы варили цикорийный кофе. Он был холодным. Нахмурившись, я пошёл в спальню Хаша. Там было пусто, покрывала на кровати даже не тронуты.