Янтарное море - Николай Асанов

Но вот лодка опустела и закачалась на волне. Лидумс подошел к Графу, обнял его. Подождал, пока вернулись носильщики, обнял и их. Наклонился и потрогал землю рукой, словно хотел проститься и с нею, а затем горсть ее положил себе в карман. Вилкс, пожав руку Графа, торопливо прыгнул в лодку, — все думы и лирические воспоминания о матери-родине как-то вдруг вылетели из его головы, он уже нетерпеливо поглядывал на Лидумса.

Но вот и Лидумс перешагнул через борт лодки, сел на переднюю банку, три гребца, до сих пор не произнесшие ни слова, навалились на весла, и лодка медленно поползла обратно к катеру, который все мерещился вдали серой тенью на фоне туч и моря.

Начиналась дорога в Англию.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

В тот праздничный день, 6 ноября, когда мирный рижский житель Янис Приеде вдруг услышал произнесенный долговязым незнакомцем пароль, прозвучавший как выстрел, — все для Яниса кончилось.

Нет, он был еще жив, только долго-долго длилась боль в сердце, вязкая темнота залила глаза, и чувствовал он себя так, словно только что кто-то выстрелил ему в сердце, пуля прошла чуть-чуть левее, и вот он возвращается к жизни, но никогда уже не будет таким сильным, уверенным, спокойным, каким был все эти годы.

Можно было еще отделаться от этого кошмара простым пожатием плеч, притвориться, что ты ничего не понимаешь, — а он уже пробормотал отзыв:

— Дача сдавалась, но теперь там ремонт…

В это короткое мгновение он подумал о чем-то, был какой-то проблеск мысли, который Янис едва ли мог выразить словами. Что-то вроде: «Они уйдут, и это будет еще хуже!» Или: «Пусть уж я один отвечу за все!»

Ему показалось: жизнь его кончилась.

Нет, он еще не умер, он двигался, даже отвечал на вопросы этих чужих людей, рассматривал их, дивился их беспокойной, словно бы трусливой наглости, с какой они распоряжались и им самим и его домом, и хотел только одного: чтобы жена не пришла домой, чтобы ее как можно дольше задержал парикмахер, чтобы она заехала к матери, мало ли что может случиться в ближайший час, вдруг все это только приснилось ему, и вот-вот он проснется… Но если это только сон, то пусть тогда Майга как можно скорее вернется и разбудит его…

Но он уже понимал, что это не сон.

Он пошел в магазин и увидел улицу, увидел темное здание бывшего гнезда айзсаргов и вдруг не поверил, что в этом доме снова обосновались профсоюзы, не поверил в красные знамена над воротами домов, не замечал уже праздничной толпы, не слышал беззаботного шума в магазинах, правда, там теперь толпились только опоздавшие, и не так уж много; умные люди готовятся к празднику задолго. И он покупал водку, пиво, какие-то консервы, а сам думал, почему он такой несчастный, неужели одна ошибка обязательно должна повлечь за собой другую, одно преступление стать фундаментом для другого… Но ведь это же получается так, как в каком-то греческом мифе, где Геракл громоздил гору на гору: Пелион на Оссу…

Янис не так уж давно начал снова учиться, наверстывать пропущенное за войну, и сведения о греческих мифах, которые он получал из учебников, очень его занимали, но в эту минуту, вспомнив о Геракле и его подвигах, он застонал, да так громко, что продавщица, завертывавшая в бумагу его покупки, с испугом спросила:

— Вам плохо?

— Да! — машинально ответил он, а потом испугался. Ведь эти бандиты, вошедшие к нему в дом, могли и не довериться ему, послать за ним кого-нибудь. Кто знает, сколько их появилось? Может быть, эти трое только разведчики, а тут вот, на улице, в магазине, в подъезде соседнего дома дежурят их помощники или сообщники, вооруженные пистолетами или, может, автоматами…

Он огляделся и увидел обыкновенную праздничную толпу, услышал все те же обыденные, но празднично-обыденные слова: «Бери побольше простой водки, а черного бальзама достаточно одной бутылки, для вкуса и запаха. Я всегда подливаю не больше двух рюмок на бутылку, отлично!» «Да не надо сыру, кто ест сыр? Я сделала соленую редьку с маслом, помнишь, прошлый раз все ели только редьку».

Он слышал все и не понимал, как люди могут разговаривать о таких пустых вещах, когда с ним произошло самое страшное несчастье. И в то же время знал, что никому не скажет о навалившемся на него несчастье, потому что и само-то несчастье пришло к нему как кара за проявленную им однажды трусость, за страх перед смертью… И подумалось, лучше бы я тогда умер…

Но он был жив, и следовало торопиться, чтобы эти свирепые люди, ворвавшиеся в его дом, не подумали, будто он обманывает их… Ведь они могли и застрелить его. Застрелить и уйти. Что им Приеде? Просто — неудачный адрес. Наверно, так сказали бы они, если у них спросили бы отчет. Например, тот же самый Силайс, или, как он называет себя таким вот людям, вроде Приеде, и этих шпионов: «Габриэль». Они застрелят Яниса Приеде, а потом, вернувшись туда, откуда пришли, скажут этому Габриэлю: «Мы его пришили, хозяин!»

Почему-то он явственно услышал именно эту фразу, жаргонную, загадочную, хотя никогда не водился ни с ворами, ни тем более, с бандитами. Но услышал так явственно, что даже оглянулся: не идут ли за ним?

Никто за ним не шел. Но теперь он боялся не только бандитов, тех, что ждали его, — ему думалось, что его обязательно сопровождают или сторожат у входа в дом, и Приеде боялся всех людей! Он оглядывался на идущих сзади и думал: «Ну, конечно, это следят за мной! Следят чекисты! Они пропустили этих бандитов ко мне, а теперь ждут, что я стану делать, что станут делать бандиты! И очень может быть, что вот сейчас мне на плечо ляжет тяжелая рука и тихий голос произнесет: «Гражданин, пройдемте со мной…»

И опять что-то произошло в его сознании. Он вдруг подумал: «Но ведь как раз это было бы лучше всего! Старому моему преступлению уже, наверно, миновала давность. Ну, а новых преступлений я не совершал, я просто принял у себя людей, но и сделал-то это лишь потому, что побоялся: уйди они в ночь, в безвестность, они могут натворить бог знает что, лучше уж пустить их к себе и посмотреть, так ли уж они опасны».

И тут ему показалось: ведь именно эта мысль и заставила его ответить паролем. Да, он испугался! Не за себя, а за других. Кто знает, куда они пойдут и что сделают? А сейчас они в его руках. И пока они в его доме, они не опасны…

Это была странная мысль. И она словно бы спасала его от страха. Он не позволит им совершать преступления! Он будет держать их при себе, этих посланцев дьявола, а когда увидит, что они готовы на мерзость, обезвредит их. Как? Но это уж другой вопрос…