Лагуна фламинго - София Каспари

Шпоры подчеркивали высокий статус. Часто их делали настолько большими, что они мешали при ходьбе. Дополнял наряд rebenque, тяжелый, подбитый металлом хлыст.

Эдуард смотрел на всадников, браво справлявшихся со своим заданием. Он присоединился к всеобщему ликованию, а затем, полюбовавшись на состязания, пошел дальше. Несколько конюхов собрались у стола и играли в truco, карточную игру, построенную на обмане и тайных сигналах. Чуть поодаль пара пастухов играла в taba, кости. В воздухе витали ароматы жареной говядины.

Увидев Эдуарда, Аполлония радостно улыбнулась.

— Еще немного caldo? — предложила она.

— С удовольствием. — Эдуард взял у нее тарелку. — Превосходно! — похвалил он, съев первую ложку.

Он очень любил этот суп на говяжьем бульоне, приправленный перцем. Среди прочих ингредиентов в суп добавляли zapallo, тыкву, столь распространенную в этом регионе.

Издалека доносилось пение. За годы жизни в Ла-Дульче Эдуард выяснил, что песни тут посвящены только двум темам — любви и тоске по прошлому. Музыка была печальной. Она выражала нежность или смирение, а мелодии повторялись вновь и вновь. Во многих песнях речь шла об утерянной свободе и о счастье былых времен.

Некоторые из гостей танцевали. Работники имения вообще любили отплясывать. Народные танцы имели звучные названия: gato, zamacueca, triunfo, vidalita. Танцуя gato, парочка перебрасывалась шутливыми фразами.

— Красотка черноглазая с алыми губками, — выкрикивал танцор, — твои родители станут моими тестем и тещей! А твой брат — моим шурином!

Толпа расхохоталась. Мужчины хлопали друг друга по плечам.

Хорошенькая темноволосая танцовщица исполнила сложное па и повернулась к нахалу.

— Глаза у меня не черные, — то ли пропела, то ли проговорила она. — Да и губы не алые. Мой отец не станет тебе тестем, а брат — шурином.

Теперь все внимание толпы сосредоточилось на ответе незадачливого ухажера. Но тот не заставил себя ждать:

— Какой огонь горит в тебе, красотка! Твои очи — словно раскаленные угли. Стоит мне приблизиться — и я сгорю и от меня останутся только белые кости.

Но и девушка отплясывала gato не в первый раз и была готова к традиционным для этого танца словесным перепалкам. Ее подружки подбадривали ее радостными возгласами.

— Мои глаза не столь смертоносны, чтобы заставить твою плоть гореть ярким пламенем. Не глаза мои жгут тебя, а выпивка из кабака.

Девушки рассмеялись. Мужчина церемонно поклонился партнерше по танцу и с гордым видом вернулся к своим приятелям.

Мина и Аннелия тоже смотрели на представление. Эдуард с удовольствием отметил, что Мина надела платье, которое он заказал для нее в Буэнос-Айресе и подарил на День Независимости. Аннелия тоже надела его подарок — роскошную шаль. Эдуард покачал головой, вспомнив, как мать Мины отказывалась принимать эту шаль, хотя для него это был всего лишь способ проявить к ней уважение. Иногда он не понимал, что творится в голове у этой женщины. Так было и сейчас. Она стояла среди ликующей толпы и, похоже, чувствовала себя здесь не в своей тарелке. Аннелия была напряжена.

Эдуард уже понял, что она позволяла себе расслабиться только на кухне — и то если считала, что ее никто не видит.

Улыбнувшись, он подошел к Мине и ее матери.

— Вам нравится праздник?

— Да.

Как и раньше, он не понимал, что Аннелия чувствует на самом деле. Иногда у Эдуарда складывалось впечатление, будто ее что-то гнетет.

— Какой чудесный праздник! — воскликнула Мина и рассмеялась.

Эдуард тоже улыбнулся. По крайней мере, Мину ему удалось развеселить. Он надеялся, что однажды ему удастся услышать такой же беззаботный смех и у Аннелии.

Дон Мариано присел в тени особняка Ла-Дульче. Вскоре к нему присоединился дон Клементио, а затем и дон Августо.

— Тебе удалось с ним поговорить? — спросил Августо, усаживаясь.

— Нет. — Дон Мариано покачал головой.

— Он даже слушать не хочет о том, чтобы не пускать в Ла-Дульче женщин.

— Ну, это не наше дело, — заметил дон Мариано.

— Бабам тут делать нечего, — стоял на своем дон Клементио. — Они нарушают порядок, установившийся в наших имениях. Это мужчины должны работать, а не бабы. Женщины только и умеют, что вызывать ревность и ввязываться в неприятности. Кому это нужно?

— Да, это точно. Женщины в имениях не нужны. Ну, кроме кухарок, конечно, — произнес дон Августо. — Я от своей кухарки уж точно не откажусь.

Дон Мариано, рассмеявшись, кивнул.

— Как бы то ни было, Эдуард сказал, что готов со мной поговорить, — сообщил он.

— Время esquila уже закончилось, — пожал плечами дон Клементио.

— Но в следующем году… — проворчал дон Августо. — Нельзя, чтобы в следующем году ему опять достались лучшие работники.

— Да, нужно с ним побеседовать, — согласился дон Клементио.

— Ну ладно, — покоряясь судьбе, вздохнул дон Мариано. — Тогда я опять приму удар на себя, если на то будет воля Божья.

Хотя Эдуард поздно лег спать, и при этом валился с ног от усталости, проснулся он уже через пару часов, еще до восхода солнца. Подойдя к окну, он увидел, как лунный свет заливает Ла-Дульче и окрестности.

Эдуард тихо оделся, спустился по лестнице и вышел из дома. Он был единственным, кто в это время уже не спал — своим работникам Эдуард предоставил выходной. Сегодня они будут выполнять только неотложные дела — ухаживать за животными, — а в остальном им можно будет немного расслабиться, прежде чем суровая жизнь в имении вновь пойдет своим чередом.

Эдуард знал, что его соседи запугивают своих работников, а то и избивают их кнутом, и с презрением относятся к тому, как он ведет дела в поместье, но ему было все равно.

Чуть позже Эдуард оседлал небольшую лошадку креольской породы — говорили, что эти кони ведут свой род от скакунов конкистадоров. Такие лошади, криолло, как их еще называли, были низкорослыми, послушными и довольно прыткими. К тому же они прекрасно приспособились к здешним нелегким условиям жизни.

В степи было свежо. Ветер развевал волосы Эдуарда, и ему пришлось надеть шляпу, да еще и завязать тесемки под подбородком. Вокруг царила тишина, и казалось даже, что сама природа замерла. На Эдуарда нахлынуло восхищение, как всегда, когда он видел бесконечные дали пампасов. Какое-то время он предавался объявшему его восторгу, но затем, помотав головой, вернулся в настоящее.

«Нужно все обдумать».

Когда Эдуарду хотелось остаться наедине со своими мыслями, он часто выезжал в степь, где до самого горизонта простирались необъятные просторы, покачивались на ветру высокие травы, шуршал чертополох да белели кости. Ничто не застило взор, и всему находилось место — и земле, и небу, и травам, и далеким грозам. Если тут, в пампасах, незадачливый всадник свалится с лошади и не сможет встать, то на этих просторах никто и не заметит его, и тогда несчастному не избежать неминуемой смерти.