Екатерина Великая - Кэролли Эриксон

Несмотря на все свое ослепительное великолепие — если, конечно, глядеть с достаточного расстояния — Москва при ближайшем рассмотрении оказалась скопищем грязных, кривых, немощеных улочек. Из-за того что город то и дело опустошали пожары, в считанные часы пожиравшие сотни, а то и тысячи жилых домов и хозяйственных построек, в Москве шло беспрерывное строительство. Груды обугленных бревен чернели на каждом шагу. Свежие бревна и доски, сгруженные безо всякого порядка вдоль кривых улочек, а тут же рядом можно было увидеть груды кирпича и обломки рухнувших строений. С тех пор как столицей стал Петербург, Москва на протяжении уже двух поколений была добычей невиданного доселе запустения. Многие дома, брошенные, постепенно ветшали и старели. Но даже те дома, куда хозяева все-таки наведывались, также несли на себе удручающую печать вымирания. И повсюду царила непролазная грязь. Горы мусора, порой громоздясь выше крыши, распространяли вокруг ужасающее зловоние. По каждой улице текла жижа из переполненных отхожих мест.

Даже особняки благородных семейств не отличались особой чистотой — грязь скапливалась в прихожей, в коридорах, на лестницах. Иностранцы приходили в ужас от русской привычки бесцеремонно плевать на пол, «где и когда попало». Они, переходя улицы, брезгливо зажимали носы — ведь под ногами у них была не мощеная мостовая, а зловонное, хлюпающее месиво.

На просторных дворах, посреди которых возвышались богатые особняки, хватало места и коровам, и свиньям, и уткам, и курам, а также конюшням и собачьим будкам. Неудивительно, что резким, ядреным запахом навоза была пропитана вся московская жизнь. Городское великолепие часто соседствовало с деревенской убогостью. Екатерина, умевшая подмечать всякую несообразность, писала, что «в Москве можно нередко увидеть, как из огромного двора, заваленного всевозможными отходами, выплывает барыня, сидящая в роскошной карете. Она вся с ног до головы в драгоценностях и элегантно одета. При этом в карету впряжена восьмерка тощих заезженных кляч, сбруя на них никудышная, а на запятках немытые лакеи в нарядных ливреях, оскорбляющие своим неухоженным видом сие платье».

Подобную картину можно было видеть в той части города, где просторные особняки титулованных господ стояли по берегам озер и речушек. Ближе к самому центру города лепились многочисленные Домишки ремесленников, где ткачи, шляпники, богомазы, оружейники, лудильщики изготавливали и тут же на месте продавали свои изделия. Обитатели улицы занимались каким-то одним ремеслом. Те, кто пек блины, не общались, скажем, с пряничниками. Литейщики колоколов жили обособленно от кузнецов. Иконописцы держались в стороне от тех, кто промышлял, допустим, лубочными картинками.

В Немецкой слободе — там, где Екатерина чувствовала себя почти как дома, — иностранные купцы за несколько столетий выстроили некоторое подобие северо-европейского города: с четкой планировкой широких улиц, с домами в окружении садов, просторными площадями и зданиями в неоклассическом стиле. Этот островок чистоты и порядка, зажатый со всех сторон хаотичным нагромождением неказистых домишек, лавок, церквушек, молелен, мечетей, выглядел чужеродно.

Бурлящим средоточием московской жизни был Китай-город с его рядами прилавков, что протянулись вдоль берега Москвы-реки под высокими башнями Кремля. Это воистину был гудящий улей из улочек и переулков, где царил полумрак и были выставлены товары со всего света: чеканка из Ярославля и Холмогор, кожи из Казани, бархат и парча из Франции и Италии, дамасские мечи, эмали из Киева и изделия из кости, привезенные из Архангельска. Сибирские меха лежали грудой по соседству с самаркандской керамикой, астраханскими арбузами и овощами и слегка залежалой рыбой (москвичи почему-то предпочитали рыбу с душком).

Торговцы и ремесленники обычно устраивали прилавок под низким навесом, обшитым не струганным горбылем. В ожидании покупателей продавцы распивали чай, читали молитвы, болтали с приятелями, играли в мяч или подкармливали голубей, обитавших здесь же под сводчатым потолком. Голубей считали священными: москвичи благоговели перед этой птицей, которая была олицетворением святого духа.

На Красной площади, напротив ворот, ведущих в Кремль, располагался официальный городской центр — здесь зачитывались царские указы, а патриархи благословляли верующих. Рядом во всей своей причудливой красе высился многоглавый собор Василия Блаженного, чьи купола соперничали друг с другом затейливо украшенными шапками. Тут тянули свои заунывные песни слепцы, а по соседству на потеху публике здоровенные мужики водили медведей. Скоморохи шутками и прибаутками вытягивали монету у досужей толпы, а уличные разносчики торговали кто рыбой, кто пирогами, кто горячим сбитнем и квасом.

Здесь, на Красной площади, предлагали свои услуги попы без приходов, готовые за небольшую мзду отслужить молебен. А рядом писцы продавали переписанное от руки житие святых, книжки о чудесах и чудотворцах. Они же нередко предлагали вполне светское сочинение и даже непристойные вирши, которые, конечно, не выставлялись напоказ. И шныряли по Красной площади шлюхи. Собирались ротозеи у древнего круглого возвышения, известного как лобное место, откуда оглашались царские распоряжения и где казнили преступников. Тут рубили головы ворам и убийцам, кнутами пороли смутьянов, а иногда и колесовали, обрекая несчастных на мучительную медленную смерть. Тела казненных долго не убирали в назидание простому люду. Государственных преступников четвертовали — сначала им отсекали руки и ноги, а лишь потом отрубали голову.

В сентябре 1762 года Екатерина въехала в Москву. День был хмурый, холодный, площадь покрылась ледяной коркой. И все равно тысячи и тысячи москвичей, одевшись потеплее, вышли встречать императрицу, надеясь получить от нее благословение, когда она будет проезжать по своему пути, украшенному арками, увитыми зелеными ветвями. Князь Трубецкой, на которого возложили проведение коронации, сделал все, что было в его силах, чтобы подготовить город к приезду высокой гостьи. Он предупредил Екатерину, что в народе зреет недовольство. После проливных осенних дождей дороги превратились в непролазные хляби, что вызвало перебои в снабжении хлебом.

А тут ударили крепкие морозы. Цены на рынках подскочили еще больше. Скрытое недовольство грозило вот-вот прорваться наружу.

Екатерина ласково кивала толпившимся на ее пути москвичам, большинство из которых видело ее впервые. Рядом с ней сидел сын, и государыня советовала ему почаще выглядывать из окна кареты. Павел недавно болел и еще не совсем выздоровел, но Екатерина нуждалась в нем — она надеялась, появившись перед своими подданными вместе с сыном, пробудить в их сердцах участие. Пусть не думают о ней как о честолюбивой немке, запятнавшей себя кровью мужа. Пусть видят в ней мать, которая заботится о благе своего ребенка.