Морская дева - Леонид Воронов

В городе, который местные жители продолжали называть Сайгоном, игнорируя официальное название, экипаж все же побывал. До него оказалось довольно далеко, экипаж везли на стареньком автобусе ПАЗ, советского производства. Показали музей боевой славы, где Мишу поразили средневековые орудия пыток, которые применялись во вьетнамской войне, вероятно, обеими сторонами. При виде этих чудовищных изобретений, его богатое воображение содрогалось от омерзения и протеста. И пришла мысль о том, что пытки начинаются там, где начинается религия. Сначала кровавые жертвы язычников, потом дьявольская жестокость инквизиции, и лишь потом застенки НКВД и гестапо.

Музей испортил ему настроение, может, поэтому город показался ему унылым и жалким.

Судно простояло в порту неделю. На прощание власти подарили каждому члену экипажа местные изделия: рядовому составу по керамической вазе, комсоставу — большие керамические слоны. Потом "Барс", а за ним и "Алмаз" отправились в дельту Сайгона, где стоял на якорях док. "Барс" подал буксир, и вывел док в Южно-Китайское море. "Алмаз", в свою очередь, подал свой буксир на "Барс", и пошел в авангарде каравана.

Миша отправил Кате несколько радиограмм во время перехода на юг, и получил две ответных. Во время стоянки в Сайгоне радиограммы не отправлялись и не принимались, и по выходу Миша сообщил Кате, что возвращается, хотя переход затянется больше чем на месяц. На второй день после выхода из Сайгона по трансляции Стрельцова вызвали в рубку. Услышав это объявление, Миша внутренне вздрогнул, и ощутил неосознанную тревогу. Старший помощник вручил ему радиограмму, и по лицу старпома Миша догадался, что радиограмма не из приятных.

Со все возрастающей тревогой Миша развернул стандартный бланк, и прочитал: "Катя почувствовала себя плохо, положили в больницу". Никаких объяснений в радиограмме не было, и это тревожило больше всего. Сообщение отправлял Павел Кириллович, и это также было не совсем обычно, потому что раньше письма и телеграммы всегда отправляла Людмила Павловна.

Миша спустился в каюту в полной растерянности. Катя ни разу ничем не болела, кроме легкого насморка, и он знал, что не болела она и в детстве. Он десятки раз прочитал сообщение, надеясь найти в нем то, чего там не было. Было ясно, что речь идет именно о болезни, а не о какой-то травме. Но не прошло еще и месяца, как он видел Катю совершенно здоровой, и вдруг больница.

Он отправил радиограмму с просьбой сообщить, что случилось.

На душе у него было очень тяжело, он старался найти причину своей сильнейшей тревоги, которая казалась ему чрезмерной, но мысль вращалась вокруг этой зловещей радиограммы, и угнетала его все сильней.

На ужин он не ходил, вместо этого залез в свой бот, и попытался читать. Взгляд проваливался сквозь книгу, устремляясь в бесконечность, и вдруг он вспомнил свои давние мысли о некой скрытой опасности, которую он однажды не то почувствовал, не то придумал. Эта мрачная мысль пришла к нему совершенно неожиданно, едва ли не накануне свадьбы, когда он находился в апогее своего счастья. Сейчас эта мысль вызвала в нем ярость, от которой он заскрежетал зубами. "Да что же ты накликаешь беду!" — прошептал он.

Усилием воли он таки заставил себя читать, и гнал от себя всякие мысли, но и книга была отнюдь не веселая, это был "Идиот" Достоевского. Он читал до глубокой ночи, боясь отложить книгу, зная, что его кошмарные мысли немедленно хлынут в его сознание. Так с книгой он и уснул, утомленный этой жестокой борьбой с собственным сознанием.

Весь следующий день он ждал сообщения, но оно не пришло. Отправить свою радиограмму Миша не решился, хотя если бы его спросили, что его удерживало, он не смог бы ответить. Весь день он лихорадочно работал, придумывая для себя все новые дела, причем в машинном отделении, где стояла жара, грохот дизелей и запахи горючего. Вечером он снова забрался в свою шлюпку, к своему "Идиоту".

Перед обедом пришла радиограмма: "Кате сделали операцию, состояние тяжелое, находится в реанимации".

Михаил метался по судну, не зная, что предпринять. Он взял себя в руки, зашел к капитану, и попросил при первой же возможности пересадить его на судно, которое идет во Владивосток. Романьков уже все знал, и сказал, что проследит за этим, но вероятность слишком мала, поскольку караван идет в стороне от морских путей. С этой же просьбой Миша подходил ко всем штурманам, и все они обещали немедленно доложить капитану, если заметят попутное судно.

Он снова спустился в машину, чтобы занять свои руки, а главное голову, но на этот раз у него все валилось из рук. Он ушел в шлюпку, и не показывался из нее весь день. Кто-то из матросов принес ему еду, но она так и осталась нетронутой. Михаил думал о том, что если бы он находился рядом с Катей, он смог бы поделиться с ней своей кровью, он отдал бы ей всю свою кровь, и Катя немедленно пошла бы на поправку. Он представлял себе две вплотную стоящие кушетки, на которых они с Катей лежат неподвижно, соединенные трубкой, по которой течет его кровь. А еще они смотрят в глаза друг другу, и его здоровье и сила вливаются и по этому каналу в больное Катино тело. И это тело наполняется силой, болезнь уходит, Катя слабо улыбается, берет его за руку, у нее появляется румянец, и снова расцветает ее неземная красота. Он безмолвно обращался к жене, просил ждать его, просил взять его силу, и опереться на нее, обращался к телепатии и к волшебству. Он вспомнил давно прочитанную книгу Джека Лондона "Межзвездный путешественник", в которой главный герой научился покидать свое тело, и перемещаться во времени и в пространстве. Он пытался покинуть свое тело, и витать в скорбной палате, где лежала любимая жена, которая смогла бы обнаружить его присутствие, и тогда он опустился бы в ее больное тело, и изгнал бы из него неведомую болезнь.

Бесконечная карусель скорбных мыслей незаметно перешла в спасительный сон без сновидений. Разбудил его какой-то звук на палубе, часы показывали девять часов восьмого апреля.

Он быстро умылся, и побежал в радиорубку. Сообщений для него не было.

Сообщение пришло вечером. Из него Михаил узнал, что Кати не стало.

Он стоял у фальшборта в густых сумерках, и его сердце разрывалось от тяжкой печали. Печаль была, но ощущение того, что Кати больше нет, не могла проникнуть в сознание. Он видел ее лицо и улыбку, она была совсем рядом, и только прикоснуться к ней было нельзя.

Он очнулся от прикосновения. Рядом стоял третий электромеханик Женя.

— Миша, что ты тут стоишь?

Напряженный голос парня Миша понял так, что его подозревают в мыслях о суициде.

— Не беспокойся, Женя, у меня теперь много дел, так что не до глупостей. Пойду в шлюпку.

Три дня он почти не выходил из шлюпки, его мысль путешествовала по закоулкам памяти, и все три дня перед глазами стояли орудия пытки, которые он видел в музее полторы недели назад. Он в деталях видел тиски для головы, костоломную машину, "испанский сапог", гильотину, весь дьявольский инвентарь, а также способы его применения. Ему невыносимо было все это видеть, но эти видения становились все отчетливей и ярче. Наяву и во сне они стояли перед глазами, и грань между этими состояниями стала исчезать. В голову пришла мысль, что именно так люди сходит с ума. Он выбрался из бота, собрал посуду с едой, которой оказалось немало — оказывается, ему приносили еду, спустился в каюту, привел себя в порядок. Не хотелось ничего делать. Сел на свою койку, но тут же встал, и спустился в машину. Стал наводить порядок в своей мастерской.

Так потянулись дни и недели. Тело автоматически выполняло заданную программу, даже отвечало на вопросы, но в мыслях царило полное безразличие.

Караван двигался со скоростью шесть-семь узлов, горизонт был чист, ни попутных, ни встречных судов не попадалось до самой Японии. 10 мая караван вошел в бухту "Золотой Рог" для таможенного досмотра и пополнения всех судовых припасов.

В тот же день Миша прилетел в Москву, а утром следующего дня вошел в квартиру Катиных родителей.

Людмила Павловна рассказывала, как все произошло, сдерживая слезы.

Она встретила Катю с Маринкой в Москве, и все вместе они отправились домой. Катя выглядела усталой, что вполне естественно для такого перелета. Однако шли дни, а усталость не проходила. Она была вялой и бледной, хотя ни на что не жаловалась. Состояние ухудшалось. Вызвали "скорую помощь". Врач ничего не обнаружил, прописал постельный режим и глюкозу, еще какие-то лекарства. Но Катя продолжала таять. Ее положили в больницу с диагнозом легочного заболевания, которое и пытались лечить. Дело дошло до операции, и только тогда выяснилось, что у Кати болезнь крови, "апластическая анемия", — как назвали это врачи. Эта операция и убила Катю. Миша вспомнил, что перед отъездом Катя и ему показалась вялой, и он тогда решил, что эта вялость — последствия усиленных занятий. Оказывается, она уже была больна. Но откуда могла у нее появиться такая болезнь, если ни у кого из ее родственников ни по линии матери, ни по линии отца, такой болезни никто и не слышал. Кто-то высказал мысль, что это радиоактивное облучение. И тогда Миша вспомнил, что незадолго до отъезда Катя проходила медкомиссию, которая включала и рентген. На древних рентгеновских аппаратах могла зависнуть кнопка или реле, и доза облучения оказалась смертельной. Эту версию нельзя было ни доказать, ни опровергнуть.