Тень великого колдуна (СИ) - Шумских Светлана Геннадьевна

— Святой? — Подозрительно уточнила я.

— Святость есть устремленность к безгрешности и совершенству. — Упырь пожал плечами. — Жизнь и смерть мои были посвящены этому принципу и борьбе со злом. Только все те, с кем я боролся и те, против кого, уже давно на небесах. А я очнулся в каменном гробу со зверским чувством голода, который оказался для меня сильнейшим из всех поверженных врагов. Но вера была со мной, я боролся с искушением, молился, и одержал эту победу! В награду было мне послано откровение — небеса предначертали мне великую судьбу — уничтожать зло не во плоти, а в душах. Предназначение мое — нести свет во тьму, помогая обрести веру тем, от кого отвернулись люди, сама жизнь, но не боги! Я много трудился, искал, проповедовал и, в конце концов, обрел свою паству.

Когтистая лапа широким жестом обвела собравшуюся аудиторию.

— Для нас человеческая жизнь для нас бесценна. Мы возносим молитвы всевышним богам, вкушает лишь мясо и кровь зверья дикого, неразумного, постимся по великим праздникам, творим благо, и радуемся, глядя на дела рук своих. Радуетесь ли вы, дети мои?

— Радуемся. — Вяло вторил ему дружный хор голосов. Еще бы, последняя фраза больше походила на рык голодного льва.

— Веруете ли вы в искупление грехов наших?

— Веруем.

Упади небо. Святой упырь-проповедник. Есть в этом нечто восхитительно нелепое, этакая вещь в себе. Какой же ужас нужно внушать нежити, чтобы эти козлища превратилась в стадо агнцев, безропотно снося жесткую диету с заправкой из нудных проповедей?

— Но появилось это воплощение зла, Черный Туман, и страх поселился среди нас. Стали пропадать братья и сестры по вере. Двенадцать упырей, две гидры болотных, семиголовых, гнездо гарпии… тоже два…

— Тихо, не мешайте. — Поморщилась я, задумчиво теребя императорский перстень на шее. Все это походило на плохую театральную постановку, где вдрызг пьяные актеры перепутали все роли. Неужели меня так бездарно пытаются обмануть? А может быть, главное действующее лицо все еще прячется под колосниками за бутафорскими упырями и оборотнями…

— Тебя опять озарило прозрение, дочь моя?

— Нет еще.

— Тогда вот. — Ухты изогнул руку под немыслимым для человека углом, запустив ее в заплечный мешок, вытащил оттуда свернутый в трубку кусок кожи подозрительного происхождения и всучил мне. — Взгляни на эту карту, здесь отмечены места последних преступлений. Возможно…

Упырь настороженно умолк на полуслове, резко повернувшись мордой ко входу в пещеру. Послышался хлопанье крыльев, и в зал совещаний влетел здоровенный угольно-черный нетопырь.

— Простите, но встречу придется перенести. — Пропищал он, спланировав на стол. — Там такие дела творятся! Я самолично видел, как с запада что-то полыхнуло на пол неба, и взошла красная звезда. В серых Ивах вот-вот начнется переполох, о конце света уже заговорили. Как бы облавы не было. Там еще какого-то Пацека убили…

Может, нетопырь говорил что-то еще. Вероятно даже что-то важное. Наверняка, меня звали, что-то кричали, пытаясь остановить. Но я уже не слышала, сломя голову, несясь к дому лекаря.

Расчеты оправдались, и я выбралась из тени как раз, когда староста настойчиво постучал в дверь Лумия. За Сашием толкались мрачные мужики с косами и вилами, обступившие телегу с окровавленным телом Пацека и всхлипывающим над ним дедом Щповником.

— Странно. Спит что ли? — Пробасил кузнец, с энтузиазмом присоединяясь к старосте. Под его мощным кулаком дверь затряслась, словно в лихорадке. Зазвенели стекла в окнах. Но Лумий не открывал ни на стук, ни на крики, ни на откровенно наглые пинки в дверь. От толпы мрачных мужиков отделился Асеер, оттеснил старосту с кузнецом, и сделал остальным знак замолчать. Как ни странно, но его послушались. Я подошла ближе, почти вплотную к охотнику, только он, по-моему, этого даже не заметил. Как раз в этот момент изнутри раздался грохот и звон бьющейся посуды. Не раздумывая, мы одновременно налегли на дверь.

Внутреннее убранство дома поражало оригинальностью. Шкафы с книгами, банки, склянки, извилистые стеклянные трубки, две клетки с крысами на полу, чучело совы в углу, лошадиная голова на стене. Особенно поражали ноги в полосатых шерстяных носках, лихо отплясывающие в воздухе. Над опрокинутой табуреткой. Прямо перед лицами обалдевших гостей. Мы с дингир-уром вышли из ступора одновременно, интуитивно, не сговариваясь, взялись каждый за свое. Асеер подхватил тело Лумия, а я прицельным броском перерезала веревку.

К счастью, позвонки не были ни сломаны, ни смещены.

— Ну, как он, жив? — Спросил Саший, бухаясь рядом на колени.

— Жив. Кажись, очухивается. — Определил кто-то из набившихся в домик ивовцев.

— Дай святой Ухты вам трясцею болети! — Подтвердил его догадку висельник, открывая глаза. — Да избави мя от гостей безумных, яко серну от тенета, аки птенца от кляпци, яко овца от уст лвов… .

— Нет, вы поглядите только. — У кузнеца вырвался осуждающий смешок. — Взрослый, здоровый мужик а занимается всякой срамотой!

— Ащи полный протест имея. — Еще больше разнервничался Лумий. — Сие не срамота, а труд ученый езмь!

— Какой еще труд? — Я непроизвольно скривилась, хотя честно старалась не обращать внимания на жаркое дыхание селян, овеивавшее мой затылок запахами пива, чеснока и кислой капусты.

— Наверное, вот этот. — Асеер протянул мне свиток, испещренный записями и рисунками, изображавшими строение дыхательной системы человека. Из всего написанного мне удалось разобрать только заглавие «Действо и степени асфиксии».

— Ничего себе эксперименты! — Наконец дошло до меня. — И зачем вам оно надо? А если бы, правда, удушились?

— Псом бо и свиниам не надобе злато, ни сребро, ни безумному драгии познания. — Лекарь выдернул у меня из рук свой бесценный труд, и гордо отвернулся. — Бых мыслию паря, аки орел по воздуху, азм все предусмотревши. Воззри!

Я проследила за его указующим перстом, и как раз в этот момент мне на плечо куцей девичьей косой шлепнулся остаток веревки, пережженный прикрепленной к потолку хитрой установкой из свечи и пропитанного маслом шнура. А-а, понятно. Неплохо придумано, хотя все равно рискованно.

Запоздало вспомнили про Пацека. Лумий, к его чести, сразу сменил гнев на бурную деятельность, в ходе которой выяснилось, что Пацек жив, но находится в очень тяжелом состоянии. Из дома были изгнаны все, кроме воспрянувшего духом Шповника, ни за что не соглашавшегося оставлять внука. Народ еще немного потоптался во дворе, посудачил в свое удовольствие о логском оборотне, Пацеке, ценах на репу, красной звезде, конце света, и, окончательно успокоившись, разошелся досматривать сны. Остались только мы с охотником. Оглядевшись по сторонам, я незаметно зачаровала засов, и заглянула в дом.

— Простите, что потревожили. — Моя вежливая улыбка нее произвела на Лумия благоприятного впечатления. — Но мне нужно знать, что случилось с парнишкой.

— Утра ждать не можаху? — Лекарь быстро понял, что своими силами вытолкать наглую посетительницу у него не получится, и счел наилучшим выходом просто меня игнорировать. Зато дед Шповник отнесся к вопросу более внимательно. Тем более пережитое волнение требовало немедленного выхода.

— Об камни разбился. Как же он так, на ровном месте-то? — Старика еще здорово лихорадило. У меня весь день на сердце тяжело было. Чуяло оно, сердце-то.

Действительно, как Пацек при всей своей неуклюжести умудрился так расшибиться? Даже при активной посторонней помощи невозможно получить столь обширные ушибы и примечательные переломы. Ну не бывает таких синяков от простого падения! Разве что, если бы парень перед этим забрался на вековую сосну, которых в округе сроду не водилось… или если бы что-то приподняло его на пару десятков кушей, а потом резко отпустило…

— Пацек с самого утра куда-то запропал. Весь день его искал и только к ночи нашел, на выезде к городу. И чего его туда, дурня, понесло? Наверное, обоз ходил высматривать. Все беспокоился, не вернется ли. За суму эту все переживал…