Расследования комиссара Бутлера - Павел (Песах) Амнуэль

Я даже не встал, чтобы проводить его до двери.

Глава 11

Попытка

Отъезжая, я посмотрел вокруг и, конечно, не заметил ничего подозрительного. Роман вполне мог следить за мной из собственного окна — я ведь не проверял, спустился ли он к себе или отправился в управление. Его машины не было на обычном месте, но это ни о чем не говорило.

На Ибн Гвироль пришлось следить не за зеркальцем заднего вида, а за тем, чтобы какой-нибудь псих не срезал передо мной угол. Психов в Тель-Авиве всегда было больше, чем нормальных водителей. Сегодня я и себя должен был причислить к числу первых.

При дневном свете лестница на этаж экстрасенса выглядела еще более грязной, к тому же, стали видны надписи, нацарапанные на штукатурке. «Смерть арабам», например, и еще — «Бейтар» Иерусалим — козлы».

На звонок долго не отвечали, и я уже подумывал уйти, когда дверь распахнулась рывком, будто стоявший за ней человек опасался нападения и приготовился к защите. Передо мной была худенькая женщина неопределенного возраста — с равным успехом она могла быть женой экстрасенса или его дочерью. Женщина была настолько неприметна, что, по-моему, вообще не обладала аурой. Вот уж действительно, подумал я, врачу — исцелися сам.

— Вы Песах Амнуэль? — спросила женщина голосом, настолько же лишенным живых обертонов, насколько внешность ее лишена была женского обаяния. — Пожалуйста, проходите, муж ждет вас в кабинете.

Значит, все-таки муж. Я прошел мимо женщины, и мне показалось, что на меня дохнуло запахом тления. Это было странное и неприятное ощущение, хотя, скорее всего, вызвано оно было каким-то сортом духов — запахи современной косметики, как мне кажется, вовсе не обязаны вызывать физическое влечение. Откуда она? — подумал я. Внешность, при всей ее неприметности, была неприметной скорее по-восточному, чем по-западному. Из Йемена? Из Ирака? Интересно, когда Люкимсон на ней женился — ведь он, кажется, приехал из бывшего Союза всего пять лет назад.

Экстрасенс сидел в своем «будуаре» в том самом кресле, в котором ночью сидел я, направив себе в лицо струю из вентилятора. Глаза его были закрыты, господин Люкимсон медитировал. У его ног лежали в живописном беспорядке сегодняшние газеты — «Едиот ахронот», «Вести» и «Новости недели».

Только сейчас, увидев на первой полосе «Едиот ахронот» крупную цветную фотографию Айши Ступник, я подумал о том, что и мое имя наверняка должно быть упомянуто. Летел рядом, самый главный свидетель. Почему ни один репортер не проявил ко мне никакого интереса? Почему мою квартиру не осадили толпы журналистов, желающих получить интервью? И почему, наконец, я только сейчас, больше суток спустя, подумал об этом?

Я осторожно, чтобы не вывести Люкимсона из состояния тихой задумчивости, подобрал с пола «Вести», но здесь информации было мало, только сообщение о том, что во время перелета из Парижа в Тель-Авив произошло убийство, которое расследуется. Скорее всего, женщина была убита обманутым любовником, летевшим в том же самолете.

«Едиот ахронот» была куда более многословной, но главная версия оказалась той же — повидимому, русская пресса, как обычно, питалась выжимками из ивритской, и потому читать еще и «Новости недели» не имело смысла. Мое имя нигде не упоминалось, как и имя Романа Бутлера. Расследование вел инспектор Липкин, очень немногословный полицейский, предпочитающий сначала поймать убийцу, а потом изложить журналистам версии, которыми руководствовалось следствие. Так писала «Едиот ахронот», и это было единственное разумное утверждение в статье, занявшей половину газетной полосы. Читать совершенно безумную версию о том, как обманутый любовник пробрался на борт в последний момент, я не стал.

— Песах, это вы, — произнес надтреснутый голос Люкимсона, и экстрасенс, демонстративно кряхтя, выбрался из кресла, встав у окна, чтобы я мог занять освободившееся место. В кресле было жарко, полузакрытые шторы спасали от прямых солнечных лучей, а струи воздуха от вентилятора лишь перемалывали теплоту.

Люкимсон пересел на скамеечку, газеты скомкал и забросил в угол, никак не прокомментировав сообщения об убийстве. Мне оставалось только гадать: если он действительно не связывает мое посещение с убийством в самолете, значит, я ничего предосудительного не сказал нынче ночью; если он что-то знает, но не подает вида, значит, уже сообщил полиции все, что мог, и теперь хочет выпытать у меня детали, неизвестные следствию. Он мог, наконец, будучи экстрасенсом, просто догадаться о том, что я связан с бедной Айшей нитями биополя или какими-то иными, — и сделать свои выводы…

Почему он именно перед моим приходом читал газеты с описанием трагедии?

Люкимсон молча смотрел на меня, наклонив голову, будто действительно изучал мое биополе. Взгляд его на мгновение метнулся в сторону книжного стеллажа, и я невольно проследил за ним. В следующее мгновение я почувствовал, что из-под меня уплыло кресло, и я повис в межпланетном пространстве, лишенном воздуха. Я парил в невесомости и не мог вздохнуть. На самом краю второй снизу полки лежал тонкий металлический шип, кончик которого был покрыт засохшей желтоватой корочкой.

— Расслабьтесь… закройте глаза… не так сильно, будто дремлете… голова у вас не болит (она действительно не болела)… пятки горячие, будто вы стоите на углях (и это было так)…

Мне не нужно было открывать глаза, чтобы видеть шип. Мой шип. Тот, которым я убил Айшу. Я был уверен, что, когда Роман назначит экспертизу (а он ее наверняка назначит), на шипе окажутся только мои пальцы, а не пальцы Люкимсона, который после моих признаний вряд ли решился прикоснуться к орудию преступления.

Но зачем тогда он держит шип на виду? Почему показал мне его глазами? Наконец, почему шип здесь, а не в полиции?

Люкимсон что-то бормотал и, как мне казалось, водил руками вокруг моей головы. Но, в отличие от ночного представления, при дневном свете его пассы не производили на меня впечатления. Люкимсон занимался своим делом, а я — своим. Он играл предствление, я думал.

Вопросы: сообщил ли он в полицию о моем признании — да или нет? Что я наговорил ночью? Зачем он позвал меня сейчас — выпытать недостающие сведения? Заставить меня вспомнить то, что я еще не вспомнил? Мог ли Роман использовать экстрасенса как подсадную утку — возможно ли, что где-то здесь стоит микрофон, и все, что я скажу, будет записано и передано экспертам? Как попал на полку отравленный шип? Рина передала Роману, Роман — экстрасенсу… Зачем?

Мог ли Роман в поисках доказательств действовать против меня подобным способом? Это было противозаконно, это было просто не по-соседски… А если у него не было иной возможности добиться признания? Что скажет суд о подобных методах ведения следствия?

Но ведь до суда не дойдет! До суда не может дойти. Никакой суд не поверит в истину — ту, какой ее вижу я. Париж-2, Айша-2 и, наконец, Песах-2, это не для судейских мозгов, плоских, как страницы уголовного кодекса.

Мотив, — сказал Роман, — дай мне мотив.

Он сказал это мне, уже зная, что я убил, но совершенно не понимая причины. Поэтому он и ходит вокруг да около. Мотив — вот, что должен вытянуть из меня Люкимсон. Мотив — из этой жизни, а не из той, которую не впишешь в протокол и не предъявишь суду. Но что я могу сделать, если в этой жизни мотива просто нет? Нет, вы понимаете это?

Или они думают, что, увидев свой шип, я так растеряюсь, что немедленно выложу все, что скрывал прежде? Если так, то Люкимсон должен быть разочарован: я видел шип, я был поражен, но мне нечего сказать о мотиве, кроме того, что я-второй убил Айшу из ревности.

Заложило уши, но не потому, что изменилось давление, а от тишины. Люкимсон перестал бормотать, вентилятор перестал взбаламучивать теплоту, кресло перестало поскрипывать при каждом моем движении. Может, я оглох?

Но не ослеп же.

Я открыл глаза. Экстрасенса на балкончике не было. Лопасти вентилятора повисли неподвижно, как флаги в безветреннюю погоду. Я приподнялся и протянул руку, чтобы взять шип — мысль о том, что Люкимсон может наблюдать за мной из-за двери, лишь мелькнула на мгновение и скрылась.

Вторая полка снизу была пуста. Шип исчез.

От Романа я такого не ожидал. Мы жили в одном доме несколько лет, и уже давно существовала наша традиция — пить кофе по субботам и решать головоломные задачи из полицейской практики. Мы ходили друг к другу в гости и в другие дни недели, Рина пекла торт, который так любил Роман, а Лея, жена Романа, замечательно готовила израильское блюдо, названия которого не знал никто, потому что в нем было больше ингредиентов, чем звездочек на флаге Соединенных Штатов. После того, как мой сын Михаэль женился и переехал в поселение Кфар-Эфраим, а дочь Романа уехала учиться в Балтимору, наши встречи стали еще более частыми и сердечными.