Непостоянное сердце - Джули Гаррат

Серена пошла прочь от Кейндейлского ручья. Ноги понесли ее к часовне, которая сейчас чернела в темноте безжизненным мрачным силуэтом. Девушка и сама не знала, зачем идет туда.

Из «Старого холостяка» вырывалось пьяное пение. Серена узнала голос Джорджа. Она бездумно брела вперед, пока перед ней не выросло белое здание медицинского центра. Серена обошла его, направляясь к человеку, который ждал ее.

Но ведь это только бронзовая статуя.

Она воззрилась в лицо Макса Кордера. Он не видел ее. Не мог видеть. Внутри опять заклокотала боль. Ей хотелось визжать, вопить, чтобы криком привлечь его внимание, но она знала, что он все равно не услышит.

Он больше не мог защищать ее. Не мог уберечь от злой голой истины, скрыть от взрослой дочери тот позорный неприглядный факт, что ее мать была не более чем потаскуха и стала ею задолго до того, как Макс вступил в связь с Мари.

Кэтрин изменяла мужу с завидным постоянством. Серену замутило, едва в воображении вновь запестрели исписанные листы бумаги, фотографии, памятные подарки, с молчаливой издевкой глядевшие на нее из ненавистного секретера матери. В тех мерзких письмах часто содержались насмешки и колкости в адрес ее отца. Некий Филипп с наглой бесцеремонностью заявлял, что Макс «…не достоин называться мужчиной, раз не способен удержать красавицу, доставшуюся ему в жены…»!

Кэтрин не знала отбоя от поклонников. Глупая, тщеславная, она беспечно похвалялась своей властью над мужчинами. Ее расположения искали даже деловые партнеры отца…

Жизнь с ней для Макса, наверно, была сущим адом.

Серена жадно всматривалась в лицо статуи. В суровых чертах затаился смех. А она помнит этого человека жестким, непреклонным… И все же скульптору удалось запечатлеть доброе выражение глаз.

Одна рука глубоко в кармане, как она это часто видела при жизни. Казалось, он вот-вот извлечет плитку шоколада или мятный кекс — ее любимое лакомство в детстве.

Глаза наполнились слезами.

— Прости меня, папа.

Теперь слова легко слетели с языка. Боль сразу же отпустила, вырвавшись наружу судорожными рыданиями и всхлипами, сотрясавшими все тело.

— Прости… папа… прости…

Пустые слова! — кляла себя Серена. Что теперь Максу до этих слов?

Струившиеся по щекам слезы затекали за воротник плаща, заливали шею. Она подняла лицо к небу. От осознания тщетности этого запоздалого признания поток слез усилился. Соленые ручейки сочились в уши, увлажняли волосы. Лицо вспухло от неизбывного горя, в глазах ощущалось жжение. Истерзанная душа болела. Серена радовалась боли. В ней растворялась гнетущая ненависть, заполонявшая ее существо долгие годы. Слезы смывали накипь ожесточенности, в сердце воцарялся покой.

Наконец-то она может естественно горевать по Максу.

Серена опустилась к ногам статуи. С языка сами собой стали рваться три упрямых, неподатливых слова, так долго хоронившиеся в тайниках души.

— Я… люблю… тебя… — взахлеб бормотала она.

И это была сущая правда. Теперь она понимала, что никогда не переставала любить человека, который был ее отцом. Просто на протяжении многих лет ее ослепляли ревность, гнев и непримиримая бескомпромиссность юности.

Теперь пришло время прозрения, и она дорого расплачивается за свое безрассудство.

На дороге, рассекая пелену дождя, которого она дотоле не замечала, замелькал свет фар приближающегося автомобиля. Серена, ожидая, когда он промчится мимо, теснее придвинулась к бронзовым ногам отца, пряча лицо в ладонях.

Но спрятаться ей не удалось.

Несколько секунд спустя бетонные плиты тротуара огласились эхом бегущих ног, сильные руки оторвали ее от постамента, в сознание проник надсадный голос:

— Серена! Родная!

Она зарылась лицом в его грудь. Он подхватил ее на руки и понес к своей машине, оставленной у обочины.

Серена все еще сотрясалась от рыданий, но в душе теплился покой. Он больше не произнес ни слова, не утешал ее, не уговаривал забыть, но и не осуждал.

Она взглянула на него. Его темные волосы, мокрые от дождя, липли к голове, колечками топорщась у ушей, в лице неистовая решимость защитить ее ото всех невзгод, глаза наполнены глубоким пониманием.

— Мари… — прохрипела она. — Мне нужно вернуться к Мари…

— Нет! — возразил он, медленно качая головой. — Ты едешь домой.

— В Уинтерсгилл…

Щеки горели от слез и обжигающих капель холодного дождя. Как она возвратится туда в таком состоянии?

— Нет, — повторил он, крепче прижимая к себе девушку. — Ты принадлежишь мне. — В его голосе сквозила свирепая отчаянность. — Твое место, Серена, в «скверном доме». Туда ты и поедешь. И отныне будешь жить там — до нашей свадьбы и после.

Глава 26

Они проговорили далеко за полночь. Он, разумеется, знал про ее мать.

— Ты должен был мне рассказать!

— Ты бы меня возненавидела.

Они сидели друг против друга у камина — рядом и в то же время будто на разных концах света.

— Но узнать так, как узнала я…

Она внезапно сникла, сообразив, что от взаимных упреков легче не станет.

— А ты бы мне поверила?

Он поднял голову и посмотрел ей в лицо. Его большие ладони, стиснутые вместе, беспомощно свисали меж колен.

Поразмыслив с минуту над его вопросом, она со вздохом призналась в обратном, и оба надолго замолчали.

Теперь она была одна. В окно спальни — эту комнату она до минувшей ночи не видела — вползал слепящий утренний свет. Серена прислушалась: издалека доносился размеренный рокот моря, бьющегося у подножий скал. На потолке играли холодные блики отражающегося от воды прозрачно чистого неба, но окрашенные в желтый цвет стены источали тепло, как, впрочем, и мягкое пуховое одеяло, в которое она куталась.

Этой ночью они спали в разных комнатах. Интимная близость казалась непозволительной сразу после того, что она пережила. Ей требовалось время, чтобы собрать обломки своей жизни, прийти в согласие с собой, простить себя, но в данный момент для нее это было сверхусилие.

Холт ушел рано. Она слышала, как он возился в ванной, топал по лестнице, бродил по кухне. О кафельный пол звякнула миска, — очевидно, Холт приготовил еду для Грей.

После этого Серена вновь погрузилась в беспокойный сон и теперь, пробудившись, взяла с тумбочки у кровати свои часы. Почти девять.

Она приняла душ, оделась, заправила кровать, прибралась в спальне и спустилась вниз. Сунув в тостер два ломтика хлеба, девушка заметила на столе конверт, прислоненный к коробочке с чаем. На белой бумаге чернело ее имя. Она заварила в кружке чай в пакетике и села завтракать в одиночестве, бездумно глядя на конверт, но не касаясь его.