Тринити - Яков Арсенов

— Гады! — бросил карты Фельдман. — Ну и шуточки у вас!

Усова, вытянувшегося за лето в трость, равномерно загоревшего и превративщегося во вполне приличного и симпотного скидуха, облюбовала одутловатая проводница. Ее большой производственный непрерывный стаж подвиг Усова оказать ей помощь в разноске чая, что было знаменательным в его судьбе, показательным в принципе и всем бросалось в глаза. От «северного сияния» вагон ходил ходуном. Поезд так мотало, что чаю в стаканах оставалось на дне, когда поднос достигал пассажиров. Усов еле держался на ногах. Пассажиры с пониманием терпели перекос в ценах на чай и недолив в граненой посуде.

В награду за помощь, отработав смену, проводница пригласила зеленого, словно побег бамбука, Усова к себе в подсобку и, отдавая должное его стройному, как лыжная палка, телу, стала обрабатывать его в шаблонных позах. А вот Усов по неопытности отдать должное без побочных эффектов не смог. Ему вспомнилось детство. В объятиях пиковой дамы — а именно так себя называла проводница — он чувствовал себя как в магазине мягкой игрушки, что на площади Партизанской Славы. На первых порах все шло нормально. От шаблонных вариантов они переходили к «хо ши мину» и возвращались обратно. Вагонная тряска даже несколько помогала процессу, но в самый ответственный момент — в момент пиковой нагрузки, которая складывалась из произведения массы ладно сбитой фигуры пиковой дамы и ускорения свободного падения, — организм Усова не вынес двойного давления изнутри. Его потащило вразнос. Сначала прорвало верх — Усов, что называется, метнул харч непосредственно из положения лежа. «Суповой набор», — мелькнуло у него в голове. Догадка подтвердилась — набор, к которому почти не прикоснулись ферменты, ушел по дуге прямо на форму проводницы, по привычке аккуратно сложенную у изголовья, и по инерции наполз на увенчанную кокардой фуражку. А потом у Усова прорвало и низ.

Это было первое боевое крещение Усова. По причине закомплексованности до этого случая он практически не делал самостоятельных попыток стать настоящим человеком. В групповой гульбе участвовал, а так нет.

Усов понимал, что через секунду его, как слабонента, выдворят из служебного купе и ему придется стоять в коридоре с трусами в руках и икать в тоновом режиме. Но не тут-то было. Прибравшись, насколько было возможно в этой ситуации, проводница продолжила приголубливать Усова теперь уже «калачиком» — из брачного репертуара пьяных дьяков — и выпроводила его, выжатого как лимон, только под утро.

Друзья нашли Усова похожим на винторогого козла. Обломанного и потерянного, они отвели его к себе и уложили досыпать согласно купленному билету.

Слегка подпорченная железнодорожная форма проводницы стала причиной драмы, участие в которой принял наперебой весь состав.

Бригадир поезда, состоявший с проводницей в особых производственных отношениях, имел на нее не только железнодорожные виды. Он усек, что его пассия находится на посту в чужом занюханном трико, а не в униформе, которую он ей организовал раньше, чем вышел срок носки предыдущего комплекта. Угрожая увольнением, бригадир выпытал у подчиненной всю подноготную — почему и каким образом спецовка оказалась некондиционной. Проводница выложила секрет с большим апломбом и удовольствием. То есть призналась во всем назло надменному соседу. Реакция бригадира получилась неадекватной. Он вздумал воздействовать не по женской линии, а прямиком на Усова — поднял его, сонного, с полки и принялся окучивать. За Усова вступился оказавшийся рядом Артамонов. Он произвел свое привычное движение головой и угодил бригадиру прямо в губы бантиком. Фронтальная проекция бригадира поезда отпечаталась на перегородке купе. Обыкновенно в таких случаях требовалась накладка швов. Бригадир ретировался, но через час собрал всех проводников и атаковал «дикарей» при помощи вагонной оснастки — инструмент в руках налетчиков был в основном от бойлерной — кочерга и совки для засыпки угля.

Драка началась одновременно в нескольких купе. Общими усилиями с Татьяной, которая старалась всех разнять и только мешала бойне, под улюлюканье и свист люди при исполнении были вытеснены в тамбур. Мат захлопнул за ними дверь и, подперев ее плечом, отчаянно удерживал ручку. Чтобы снова ворваться в вагон, проводникам пришлось разбить стекло двери кочергой и таким образом отвоевать у Мата ручку двери. Тогда Мат придумал простенькую схему — он схватывал ближайшего из нападавших, затаскивал его в тыл — в зону уверенного приема — и отдавал на откуп Реше и Мукину. Те поставили дело на поток — брали проводников за уши и нанизывали сначала на голову, а потом на колено — два притопа, три прихлопа. Пунктус с Нинкиным оттягивали измочаленные тела в «тенек» и складывали в несколько ярусов. С помощью живого конвейера управились достаточно быстро. Оставалось только смыть кровь с лиц и со штанов.

Хозяева поезда позорно отступили в бригадирский вагон.

— Ну, Усов, вечно из-за тебя куда-нибудь влипнешь, — сказала Татьяна, когда все улеглось. — Уединиться с дамой — на это ты уже способен, а вот постоять за нее — все еще нет. Делаю тебе замечание.

— А почему именно ты?

— Да потому, что без меня здесь ничего бы не стояло! — оттянула ему леща по гульфику. — Вспомни пчел!

— Ты же видела, сколько их налетело, этих кондукторов! — оправдывался Усов.

— Но к тебе лично имел претензии только один — бригадир! — уточняла Татьяна.

— Ну и что? — уходил от прямого ответа Усов.

— Ничего, — зря спорила Татьяна. — Если бы ты в ответ ударил его сам и не вынуждал Артамонова, то никакой потасовки не было бы.

— Не скажи, — стоял на своем Усов. — Разрядка назревала сама по себе. Мы настолько устали на этом сплаве, что все равно бы мы за что-нибудь да зацепились. Не за проводников, так за курортников. А тут получилось очень кстати. Отыгрались за поселенцев. Я же видел, что все молотили с таким смаком, с каким жаждали повырубить ссыльных, когда те собирались поджечь нас в Пяткое. Ну, когда мы чуть не пришибли колами Мата. А что касается бокса, то ты же знаешь, Танечка, я им не занимаюсь, мой конек — бег по пересеченной местности и охота на лис.

— Как раз проводница и смахивала на одну из них, — пометила Татьяна.

Третий трудовой семестр породил в институте новую высокую моду. Считалось, что нужно везде, включая занятия, ходить в стройотрядовских зюйдвестках. Причем обязательно стриженным наголо. После того как на конкурсе эмблем художества «Пармы» на ветровках заняли неофициальное первое место, Татьяна, с голой головой, словно тиффози, перестала снимать с себя студенческую форму даже на ночь. Усов чуть не плакал. За лето он вымахал в почти двухметрового дяденьку и слезно просил художников «Пармы» нарисовать тайгу и солнце на только что специально для этого купленной брезентовой куртке пятого роста. Свой старый короткий куртец он подарил Кате, которая продолжала приезжать к нему на смотрины.

Через неделю в институт явился следователь.

Бойцы «Пармы» были вызваны в ректорат, где им объявили, что «дикий» отряд обвиняется в финансовых махинациях с руководством леспромхоза АН-243/8 и что по делу начато следствие.

Сообщение вышло неожиданным. Участники таежной вылазки не нашли в себе сил даже переглянуться. Больше других были поражены не ездившие ни на какой север и никаким образом к «дикарям» не причастные Мурат, Бондарь, Марина, Наташа и Петрунев, вообще не учившийся в институте. Как они стали фигурантами дела, было неясно. При всем удивлении они — за исключением Петрунина, который неизвестно где обретался и не подавал никаких признаков жизни, — повели себя достойно: не закричали и не начали с ходу уверять ректора и следователя в непонятно как возникшем недоразумении. Просто они глубже других пожали плечами и без всякого вопроса взглянули на Клинцова и Фельдмана.

В головах «дикарей» проносились возгласы, едва заметно отпечатываясь на губах: «Это какой-то просак! Этого не может быть! Здесь что-то не то! «Парма» на такое бы не сподобилась! «Парма» работала честно! Понятное дело, что до «красных гвоздик» мы пока не дотягиваем — на Фонд мира пусть работают кому нравится, — но и чужого нам не надо!»

Неожиданность грозилась разрастись до непредсказуемых размеров. Список бойцов «дикого» стройотряда не сходил с институтских уст. «Парма» получила известность самого отчаянного отряда. Каждого бойца знали в лицо. На переменах, на лекциях, на собраниях только и говорили, что об этом северном предприятии «Пармы», перенимали опыт, стенографировали впечатления. Судя по развернувшемуся ажиотажу, следующим летом на сплав в тайгу должны были отправиться самостоятельно не меньше десятка подобных «диких» формирований.

А теперь что ж получается? Уголовное дело? Вот так «дикари»! Только прикидываются романтиками, а сами хапуги и рвачи из рвачей. Ловко они закрутили это дело!