Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

– Та-ак, – сказал со значением Петров. – Так. Я думал, что вы, товарищ Родионов, возвели на нас клевету по недомыслию. Но теперь вижу – нет. Вы преднамеренно искажали действительность. За это вас следовало бы изгнать из рядов партии. Лишь учитывая вашу молодость, можно ограничиться более легким наказанием – строгим выговором. Как считаете, товарищи?

Все молчали. Слишком уж неожиданно и круто повернул секретарь райкома.

– Ну что же, раз возражений нет, ставлю на голосование. Кто за то, чтобы товарищу Родионову за преднамеренное введение в заблуждение обкома партии объявить строгий выговор с предупреждением, прошу поднять руки.

Первым вздернул руку Ерема Кузнецов и с независимым видом оглянулся на Максима. Рымарев с лихорадочной поспешностью попытался тут же, за одно мгновение решить задачу с бесчисленным множеством неизвестных, но твердый взгляд Петрова торопил, и Рымарев медленно приподнял руку, приподнял, чтобы тут же горько пожалеть о своей опрометчивости. Абросим Кравцов так и не открыл глаз, его руки лежали на коленях, а самое главное, не голосовал Белозеров.

Петров явно не ожидал таких результатов.

– Товарищ Кравцов, вы что, спите? – хмуро спросил он.

– Не. Не голосую за такое дело. Неправое оно.

– А вы, товарищ Белозеров? Вы-то что?

– Я против. Не за что давать выговор Максиму. Там, в обкоме, он говорил правду. Было принуждение, и нечего нам отпираться!

– Чушь несете, Стефан Иванович! – Петров стал красным, даже по бритому черепу пошли розовые сполохи.

– Как же чушь? Лифер Иванович – это что? После суда над ним многие с перепугу в колхоз вступили. И все это знают. А Максиму вот что понять надо бы. Мы больно людям делаем не по злобе. Для их же пользы все. Пусть силой загнали в колхоз некоторых, пусть под страхом. Пройдет год-два, спасибо скажут. Вспомни, Максим, когда ты дитем был, отец тебя драл? Драл. Орал ты? Орал. И у меня то же самое было. И обида, и слезы были. А сейчас добром родителя помянешь. Не худому учил.

– Послушайте, товарищ Белозеров, вас самого надо обсуждать! У вас совершенно извращенные понятия о наших задачах.

– Обсуждайте. Я, товарищ Петров, не из пугливых. За дела и за слова свои перед кем хочешь отвечу.

– И ответите, не беспокойтесь! – Петров поднял короткий палец. – Ответите. А теперь, поскольку голоса разделились поровну, я думаю, вы разрешите мне принять участие в голосовании.

Рымарев понял, что настал момент исправить свою ошибку.

– Я не «за», я воздерживаюсь, – быстро сказал он.

– Вот как! Уж вам-то, Павел Александрович, бывшему работнику района, такая позиция вовсе непростительна. Хорошо, товарищи… Этот разговор мы продолжим на бюро райкома партии.

Даже не пообедав, Петров уехал в район. Рымарев каждый день ждал вызова на бюро, но прошел месяц, другой, а его не было, и Павел Александрович понял, что Петров по каким-то причинам решил замять это дело.

VIII

После обеда к Лучке Богомазову пришел посыльный: Белозеров вызывал в сельсовет. Лучка сказал «ладно», а сам подумал: «Идти или не идти?» С тех пор как вернулся из улуса, Белозеров то и дело вызывает. Выпил или на общем дворе что-то не так сказал – шагай в сельсовет, выслушивай ругань Задурея. В последнее время плюнул на его вызовы. Много чести стоять перед ним навытяжку. Или сходить? Сказать ему, чтобы бросил эту моду – вызывать. Есть охота лаяться – сам приходи.

На улице пахло весной. С крыш свисали сосульки, белые, как стеариновые свечи; сугробы стали грязными и все были источены теплом; у заборов грели бока коровы; середь улицы подбирали вытаявшие зерна и деловито ворковали голуби. И так неохота стало Лучке идти в сельсовет, что он еле пересилил себя.

В кабинете Белозерова сидел человек в легком, городского покроя пальто, на коленях у него лежала кожаная полевая сумка, на ней – шапка. Лучка остановился у двери. Белозеров сказал:

– Подвигайся ближе. Это агроном из района. Специально для тебя второй раз приехал. Первый раз ты не пришел, должно, нетрезвым был. Не могу понять, как можно в наше героическое время… – начал Белозеров свою обычную проповедь, но спохватился, круто сменил разговор: – Сказывай Анатолию Сергеевичу, что и мне про урожаи сказывал…

– Ученому человеку мои разговоры без интересу…

Лучка незаметно приглядывался к ученому человеку. Годов ему под сорок, взгляд серых глаз доверчивый, без хитрости, брови светлые, редкие, правая переломлена шрамом, от этого кажется, что агроном чему-то все время удивляется; волосы кудрявые, лежат на голове шапкой, солнечный свет прохватывает их насквозь, и они ярко пламенеют.

– Стефан Иванович мне о вас говорил. Вы ему, кажется, интересную загадку загадали.

– Какая там загадка! – Лучка сел на стул. – Про распыл добра говорил. Из года в год мужики раскидывают на пашне десятки пудов зерна. Не каждое зернышко вернется ему тяжелым колосом. Попробовал я посчитать, что было бы, если б каждое семя взошло. Озолотиться можно.

– Я ему, честно сказать, не поверил. Его подсчеты-расчеты проверял и так и этак. Нет вранья. Кажегодно пропадают без пользы, если одну Тайшиху взять, тысячи пудов зерна. А если по району мерить? А если по стране? Жуть! – Белозеров глянул в лицо агроному. – Можно так сделать: сунул в землю зерно – получи колос?

– В принципе, конечно, можно…

– Так научите, Анатолий Сергеевич!.. Лука Федорович задал мне задачу, а сам в сторону. Убеждения не те у него.

– Все не так просто, Стефан Иванович. Одного желания, даже убеждения, – агроном чуть заметно улыбнулся, – еще недостаточно. Нужны знания. Но и их мало. Нужны новые сорта зерновых, новая агротехника, удобрения. Работа – на десятки лет.

– На десятки? – разочаровался Стефан Иванович. – Скоро у нас тракторы будут. Земля от края до края – наша. Да если мы будем волынить десятки лет…

– Волынить, разумеется, нельзя, – сказал агроном. – Дело это надо начинать прямо хоть завтра. На заимках у вас горы перегноя. Вывозите в поле, удобряйте землю.

– Все это не то! – решительно проговорил Белозеров. – Подумаешь, невидаль – навоз! Нам другое нужно.

– Что? – спросил агроном.

– Если бы я знал!

С разговором получилась заминка. Лучка понял: настало время сказать агроному главное, не то очухается Белозеров, слов выговорить не даст.

– Анатолий Сергеевич, я про пшеницу говорил так, примера ради. На уме у меня другое… – Лучка замолчал, почувствовав, что ему не хватает слов высказать сокровенное так, чтобы было понятно и не смешно. – Хлеб худо-бедно родится. Но Бог нас совсем обделил такой фруктой, как яблоко. Вот что у меня на уме. Хочу я всяких деревьев понавыписывать да приживить…

– Ну, Лука Федорович, ты все