Избранные произведения - Амброз Бирс

— Несомненно, — сказал он, нелепым образом переходя на научный жаргон, — это был субъективный феномен. Явление призраков и даже их материализация признанный факт, но явление и материализация глиняного кувшина объемом в полгаллона — предмета грубой кухонной утвари, представляется вряд ли возможным.

Когда он закончил вещать, в комнату вбежала их маленькая дочка в ночной рубашке. Кинувшись к отцу на шею, она сказала:

— Папка, противный, что же ты забыл поцеловать меня на ночь? Мы слышали, как ты пришел и открывал калитку, и выглянули. Пап, кстати, Эдди спрашивает, можно ему взять этот кувшинчик, когда он будет пустой?

Когда полный смысл этого вопроса дошел до Алвана Крида, он заметно вздрогнул, потому что ребенок не мог слышать ни слова из предыдущего разговора.

Душеприказчик Сайласа Димера счел за благо ликвидировать его "дело" лавку закрыли сразу же после Сайласовой смерти. Товары увез другой "коммерсант", который закупил их оптом. В комнатах наверху никто не жил вдова и дочери покойного переехали в другой город.

В тот же вечер, сразу же после происшествия с Алваном Кридом (каким-то образом весть о нем распространилась по всему городу) напротив лавки собралась толпа мужчин, женщин и детей. Теперь каждый знал, что данное место посещает дух Сайласа Димера, хотя многие делали вид, будто этому не верят. Самые недоверчивые, они же и самые юные, стали кидать камни в фасад единственно доступную часть здания, тщательно, впрочем, следя за тем, чтобы не попасть в незакрытые ставнями окна. Скептицизм в озлобление не перерос. Несколько храбрецов всего только перешли через улицу и стали громко стучать в дверь. Некоторые зажигали спички и, заглядывая в окна, пытались рассмотреть внутренность лавки. Кое-кто старался привлечь к себе внимание, изощряясь в остроумии: кричал, ухал и вызывал призрак побегать наперегонки.

После того как энное количество времени прошло впустую и толпа начала рассасываться, оставшиеся заметили, что лавка озарилась тусклым желтым светом. Все выходки тут же прекратились. Смельчаки, стоявшие у окон и дверей, бросились на другую сторону улицы и затерялись в толпе. Мальчишки перестали бросать камни. Все возбужденно перешептывались. Сколько времени прошло с тех пор, как появился свет, никто не заметил, но он делался с каждой минутой все ярче, и вскоре стало можно рассмотреть все помещение лавки. За конторкой у прилавка стоял Сайлас Димер.

На толпу это произвело потрясающее впечатление. Она начала быстро таять с обоих концов. Кто-то удирал со всех ног, кто-то удалялся с большим достоинством, время от времени оборачиваясь назад. В конце концов осталось человек двадцать, в основном мужчины. Они стояли молча, как вкопанные, и, выпучив глаза, наблюдали за всем происходящим. Призрак не обращал на них ни малейшего внимания, с головой уйдя в свою бухгалтерию.

Наконец от толпы отделилось трое мужчин и, как будто их одновременно что-то подтолкнуло, перешли улицу. Один из них, здоровенный детина, собрался было навалиться на дверь плечом, как вдруг она отворилась, явно сама по себе. Любознательные храбрецы потянулись внутрь. Но не успели они переступить порог, как зрители, трепещущие от благоговейного страха, увидели, что смельчаки ведут себя очень странно. Вытянув руки, они бродили по магазину, натыкаясь на прилавок, коробки и тюки, лежащие на полу, и друг на друга. Они беспорядочно блуждали и, похоже, пытались отыскать дорогу обратно, однако тщетно — выход они найти не могли.

Призрак Сайласа Димера не проявлял к ним ни малейшего интереса, как будто его это совершенно не касалось.

Почему вдруг сразу все — мужчины, женщины, дети, даже собаки одновременно рванулись к дверям лавки, никто потом не помнил. В дверях возникла давка — каждый хотел быть первым, но в конце концов они выстроились в очередь и шаг за шагом продвигались вперед. Благодаря какому-то духовному или физическому чуду зеваки превратились в действующих лиц, зрители стали участниками спектакля, сцену заполонила публика.

И все это происходило при ярком свете, на глазах у единственного человека, оставшегося на другой стороне улицы, — на глазах у банкира Алвана Крида. Он ясно видел все странности, которые там творились, для тех же, кто находился внутри, вокруг царил кромешный мрак. Каждый, кто оказывался в лавке, словно внезапно лишался зрения и рассудка. Люди кружили наугад, пытаясь пробиться наружу через толпу себе подобных. Они суетились, пихались локтями, иногда даже пускали в ход кулаки, падали, их топтали ногами, а они поднимались и, в свою очередь, топтали других. Они хватали друг друга за одежду, за волосы и бороды — вели себя совершенно по-скотски. Раздавались ругательства и проклятия, люди осыпали друг друга непристойной бранью. Когда Алван Крид увидел, что последний человек переступил порог, сделавшись участником этого кошмарного действа, свет на сцене внезапно погас, и для Алвана Крида все стало таким же черным, как и для тех, кто был внутри. Тогда он повернулся и ушел.

Наутро новая толпа зевак собралась у лавки. Частью она состояла из тех, кто сбежал ночью, но при солнечном свете опять осмелел, а частью из тех, кто с раннего утра зарабатывает себе на хлеб насущный. Лавка была открыта и пуста, но на полу, стенах, мебели оставались клочья одежды и пучки волос. Хиллбрукское воинство каким-то образом выбралось наружу и разбрелось по домам. Бойцы принялись залечивать раны. Каждый клялся, что всю ночь провел дома, в постели. На пыльной конторке лежала счетная книга. Записи, сделанные димеровским почерком, оканчивались шестнадцатым июля. Кувшин сиропа, проданный Алвану Криду, в ней не значился.

Вот и вся история. Правда, когда страсти улеглись и разум снова обрел свои неотъемлемые права, жители Хиллбрука признали, что ввиду честного и мирного характера первой же сделки, совершенной в новом качестве, Сайласу Димеру, покойнику, вполне можно было дозволить торговлю на старом месте и обойтись без уличных беспорядков. К каковому мнению местный летописец, из чьих неопубликованных трудов мы и почерпнули эти факты, полностью присоединяется.

Как чистили корову

У моей тети Пейшенс, которая жила на маленькой ферме в штате Мичиган, была любимая корова. Пользы от этого существа было мало, ибо вместо того, чтобы хоть в малом количестве дарить людям молоко и телятину, она всецело сосредоточилась на искусстве брыкания. Она брыкалась целыми днями и поднималась среди ночи, чтобы лишний раз взбрыкнуть. Она взбрыкивала на все подряд: на кур, свиней, столбы, камни, на пролетающих птиц и на рыб, выпрыгивающих из воды; для этой демократичной и лишенной предпочтений скотины все были равны и все одинаково достойны взбучки. Корова тети Пейшенс была подобна библейскому Тимофею,[9] который "немало смертных в небеса вознес"; хотя, как выразился поэт более позднего времени, нежели Драйден, она делала это "немного чаще и куда сильней". Любо-дорого было смотреть, как она расчищает себе дорогу через густонаселенный скотный двор. Молниеносно чередуя удары задней правой и задней левой, она порой добивалась того, что в воздухе находилось сразу несколько единиц домашней живности.