Русский транзит - Измайлов Андрей

Будь у меня нервы послабее, не доведись мне пройти Афган, приступ обессиливающей тошноты был бы обеспечен. Особенно когда вгляделся и обнаружил поодаль операционного стола несколько носилок с неприкрытыми мертвяками – вскрытыми, растерзанными. Тяжелый дух формалина, спирта, трупной вони. Похлеще, чем в самом крутом фильме ужасов. И даже «гуси летят…», выручавшее меня годами, отказало. Я оцепенел. Еще и оттого, что представил: один из этих мертвяков, одно из этих распиленных «бревен» – Швед. Серега…

И тут – блеснуло. Из полумрака. Скальпель. Я понял, что это скальпель, только когда он вонзился мне в плечо и застрял (а мог бы и в горло, если бы не рефлекс – отклониться в милисекунду!). Хороши покойнички – скальпелями швыряться!

Впрочем, я уже понял, что не покойнички это. Полумрак в операционной – вещь относительная. Там было светло, и только в сравнении с ослепительными лампами, бьющими в разделочный стол, – сумрачно. А я, как вошел, уставился именно в стол. «Покойничек» же уставился в меня и, соответственно, ухватил первое попавшееся под руку и метнул. «Покойничек»-Давидик. Ну-ну, сдается мне, что не исключено и снятие кавычек через некоторое время с «покойничка»-Давидика. Да, зарекся я убивать, зарекся! Но в порядке самозащиты… А мне ох как нужно самозащищаться!

Плечо пока не чувствовало боли, но я знал, что счет идет на десятки секунд. А потом – слабость и свинцовая тяжесть, не поднять, не пошевелить, плеть… Десятки секунд? Должно хватить! Иначе… Есть вероятность пополнить собой компанию мертвяков. Пополню! Но не собой!!!

После скальпеля в моем направлении полетел здоровенный никелированный гаечный ключ, еще какие-то железки, даже эмалированный тазик. Я качал прыжки – вправо-вле- во-назад, – используя вместо щита обмякшего самца-Илью (обмякшего после прямого попадания того же гаечного ключа).

Давидик, швыряя в меня (в нас) различный инструментарий, не стоял на месте, а приближался. Лучше бы ему не приближаться – я же его сейчас изувечу! Ах, вот оно что! Вот куда он целил! Целил он к столику на блестящих ножках с колесиками. Там много чего! Заблуждение: операции проводятся тонкими, изящными штучками. Давидик схватил со столика здоровенный секач и по-бычьи попер на меня. Глаза у него тоже бычьи – выпуклые, красные, бешеные.

Я выпустил из рук отключившегося самца и встал в киба-дачи. Вперед, Давидик, вперед! Попрыгаем, побегаем! Ибуссену, схему передвижений я уже прикинул. Вперед! Даже если мне рука откажет… что ж, переквалифицируюсь на минуточку с каратэ на таеквондо. Одними ногами, без помощи рук уделаю! Иди, макивара ходячая, иди!

Он шел, размахивая секачом, огибая операционный стол, а я пятился и пятился. Не отступая, но заманивая.

Тесновато тут у вас и… э-э… многолюдно, если можно так выразиться в отношении изуродованных туш. Можно! И не в отношении туш. Не обошелся все-таки самэц-Илья без глупостей. Пока мы кружили с Давидиком вокруг стола, самэц вышел из отключки, включился. И не только включился, но и включил. Я обернулся на новый возникший звук – скрежещущий вой. Очухавшийся самэц, дико ухмыляясь тащил, выставив перед собой… электропилу на полных оборотах. Длинный шнур тянулся за ним и тянулся. Не бесконечный же это шнур!

Нечто подобное я наблюдал по «видику». То ли со Шварценеггером, то ли с еще каким-то мордоворотом. Одно дело – кино. А здесь… не кино!

Электропила в трясущихся руках самца выписывала «восьмерки», виляя из стороны в сторону. Сложноватое положеньице: передо мной разделочный стол с остатками, с месивом (как бы мне в такое же месиво не превратиться!), справа – секач, слева, с тыла – пила! И кругами не пройдешься, как давеча в кабинете у Бесо. И рука стала неметь…

Пичкал меня в отрочестве Бояров-старший древними греками, мало что осело в башке, но к ситуации всплыло восклицание царя Леонида: «О, Геракл! Пришел конец храбрости человеческой!» То-то и оно…

Самэц пихнул электропилой мне в живот – я прянул назад и подставил-катнул под верещащие зубья передвижные носилки на колесах с отмучавшимся алкашом. Пила вгрызлась в остывший безразличный труп и застряла, вой оборвался. Шнур все-таки не бесконечен – вилка из розетки вылетела.

Я толкнул каталку на Илико, и он, сбитый ею, вместе с пилой брякнулся на пол, а следом за ним, на него, обрушился труп с застрявшим в нем жутким прибором. Обезумевший самэц сначала заорал победно, решив, что попал в меня. Потом заорал от кошмара (на него, знаете ли, мертвяк напал!) и засуетил лапками, как раздавленный жук.

Худо-бедно, несколько секунд у меня есть, пока самэц и алкаш в паре выясняют, кто кого победит. Я сосредоточился на Давидике с секачом.

Он замахнулся сверху вниз – мне удалось уйти. Секач закончил движение, врубившись в операционный стол. Давид выдернул оружие с заметным усилием. Сейчас секач опять пойдет на замах! Решающее слово за моей реакцией!

Пошел замах! Я атаковал Давида блоком, зафиксировал его руки и врезал ногой по… нижнему уровню. Секач выпал, звякнул об пол. А я добавил, скрючившемуся вурдалаку кулаком и коленом в морду.

Потом перехватил поперек, как тюк, и бросил в сторону поднимающегося самца. Они повалились все вместе, по пути опрокинув еще одну каталку с освежеванным мертвяком. Давид по сложной траектории падения задел полку с колбами, банками. И я воочию убедился, что слон в посудной лавке – не отвлеченное сравнение. Брызги, осколки, хруст, бульканье и… рычание. Давид рычал, срывая голосовые связки. Не знаю, что там было в колбах-банках (кислота? щелочь?), но одна половина лица у Давида мгновенно стала мокро-блестящей, багровой. Он схватился ладонями – кожа поползла, как влажная промокашка. Глазное яблоко вспухло и целиком вылезло из орбиты. Давид рычал и крутился на одном месте, натыкаясь то на тела, то на операционный стол, то на ползущего самца-Илью.

Самэц-Илья, похоже, зациклился на электропиле – плохо соображая, он тянул в кулаке шнур к розетке. Дотянул, ткнул. Пила взвыла.

Я одним махом перепрыгнул через операционный стол, подбираясь к двери. С сумасшедшими я тоже (как и с женщинами) не сражаюсь. А они оба уже – за гранью рассудка… (Да и я сам – на грани!) Рычание Давида, вой пилы, рев Илико, безмолвные, но пугающие трупы – всё казалось, что они вот-вот восстанут и примут участие в общей мясорубке.

Да, мясорубке! Давиду под руку попал нашаренный секач. Давид бесцельно, слепо принялся размахивать им – не целясь именно в меня, а просто от боли, от страха, от ненависти. Круша и разбивая все, что встречалось на пути.

Я в свою очередь нашарил на полу тот самый тяжеленный никелированный гаечный ключ, чтобы отразить шальной удар. Отпрыгнул от вихляющей, но прущей на меня электропилы. Еле успел пригнуться – секач просвистел в миллиметре от головы. Отклонил гаечным ключом визжащие зубья – сноп искр! Упал на спину с кувырком назад, тут же встал на корточки и… да, мясорубка. Я был между ослепшим Давидом и свихнувшимся Ильей. Только что был – и успел исчезнуть. А они… встретились. Электропила вонзилась в живот Давиду, пропорола, расшвыривая клочья и ошметки. А секач угодил Илье в основание шеи, перерубил яремную вену… Фонтан!

Еще мгновение они устояли на ногах и – рухнули. Полный сюрреализм: электропила продолжала выть, наматывая кишки, дробя кости там, внутри.

Я дотянулся до шнура, дернул. Вой стих. Все стихло. Тихо-тихо. Как… как в морге.

Дорого бы дал Голливуд за право съемки этой ночки. А мне и даром не надо! Зажмурить бы глаза и ходу, ходу!

Но глаза пришлось открыть пошире и обсмотреть каждый труп. В конце концов я сюда заявился с определенной целью.

Сереги Шведа среди «бревен» не было. Грешен, промелькнула досада: ну вот, опять куда-то торопиться, что-то предпринимать. Будто бы окажись Швед здесь в виде трупа, меня такое больше устроило. Тьфу!

А торопиться надо. И предпринимать надо. От плеча в руку толчками пошла тупая боль. Я наконец вырвал скальпель из плеча, хлынула кровь. Черт знает, к чему только я здесь ни прикасался, а трупный яд пострашней цианида. Среди разгромленной посуды я по запаху определил то, что нужно. Перепутать невозможно. Банка расколота, все вытекло, но на донышке плещется. Я набрал горсть спирта, лодочкой поднес ладонь к ране и пришлепнул-плеснул-размазал. Зашипел, как сто гадюк. Терпи, Бояров, «гуси летят…». И уже совсем ничто, совсем каких-то пятьдесят граммов хватанул глоткой. Обожгло. В голове стало холодно и прозрачно. Голове стало трезво.

Кровь. Кровь. Кровь. Достукались, вурдалаки, доигрались. И самэц-Илья, и шофер Давид. А доктор Чантурия… Где он? Ясно, где! Мчит на пару с моим мимолетным знакомцем из московского эспэ, с так называемым «секретарем» на суровую разборку. И везет с собой… очередные «запчасти» и… Серегу Шведа. Хотелось бы верить – не расчлененного, а целенького. Пусть обдолбанного, пусть под наркотой, но живого. Пока живого.