Каменный мешок - Арнальдур Индридасон

а там взял и спросил об этом одну местную блядь. Блядь, которая живет в этом доме.

Грим сжал ей живот пальцами.

— Вы же все такие, как видите хуй в военной форме, так сразу ноги на плечи.

Симон неслышно поднялся со стула.

— Слушай, у меня идея. Давай кофе выпьем, а? — предложил Грим маме. — Что скажешь? Отличная, по-моему, идея, пить утром горячий кофе, такой бодрящий. Надо, впрочем, прежде спросить у Дейва. Как думаешь, он нам позволит выпить кофе?

Грим расхохотался.

— Может, он к нам присоединится. Ведь ты его ждешь с минуты на минуту, не так ли? Думаешь, он придет и защитит тебя?

— Не смей, — сказал Симон.

Грим отпустил маму и повернулся лицом к Симону.

— Не смей, — повторил Симон. — Прекрати немедленно.

— Симон! — прикрикнула мама на сына. — Не смей!

— Оставь маму в покое, слышишь, — произнес Симон дрожащим голосом.

Грим снова повернулся лицом к маме. Миккелина и Томас, спрятавшись в коридоре, следили за происходящим. Грим наклонился к маме и зашипел ей в ухо:

— Кто знает, вдруг в один прекрасный день тебя хватятся, а тебя и нет вовсе! Пропала, как Беньяминова подстилка!

Мама посмотрела Гриму прямо в глаза — это можно, ведь он все равно сейчас ее изобьет:

— Что ты об этом знаешь?

— А люди пропадают. Всякие люди. Даже из «благородных семейств». А уж если такие люди пропадают, то что говорить о тебе, блядь подзаборная? Кто станет тебя искать? Разве твоя мать с газовой станции. Как думаешь, станет она тебя искать?

— Оставь маму в покое, слышишь, — повторил Симон, не отходя от кухонного стола.

— Симон, ты это что? — спросил Грим. — Я думал, мы с тобой друзья. Ты, я и Томас.

— Я тебе сказал, оставь ее в покое, — повторил Симон. — Оставь ее в покое. Не смей больше к ней прикасаться. А лучше всего тебе уйти. Уйти отсюда и никогда больше не возвращаться.

Грим подошел к сыну и уставился на него так, словно перед ним стоял не Симон, а совершенно незнакомый ему человек.

— Так я уже уходил. Меня не было дома шесть месяцев, и вот как вы меня встретили по возвращении. Мою бабу обрюхатил какой-то янки, а мой крошка Симон вознамерился вышвырнуть папу из дому. Ты что, Симон, думаешь, сможешь со мной справиться? В самом деле? Думаешь, в один прекрасный день у тебя хватит сил со мной справиться?

— Симон! — крикнула мама. — Успокойся, все в порядке. И вот что. Возьми Томаса и Миккелину и отправляйтесь-ка на Туманный мыс. Будете ждать меня там. Ты меня хорошо расслышал, Симон? Делай, что я говорю.

Грим осклабился:

— Ты только посмотри, Симон, сынок, что творится! Баба взялась командовать у меня дома! Что она себе возомнила? Кем себя воображает? Да, друзья, как много переменилось, пока меня не было. Полгода — и такие новости.

Грим выглянул в коридор:

— А что с уродкой? Что, калека тоже решила раскрыть свой поганый рот? Сра-сра-сра-сра-сраная калека, которую мне давно пора придушить. Это что, ваша благодарность? Это, блядь, ваша мне благодарность, вашу мать?!

Грим уже орал.

Миккелина уползла подальше во мрак коридора. Томас не двигался с места и все смотрел на Грима. Грим заметил это и улыбнулся до ушей.

— Но с Томасом-то мы друзья, — сказал Грим. — Томас ведь никогда не станет обманывать своего папу, правда, Томас? Ну, подойди ко мне, сынок. Подойди к папочке.

Томас так и сделал.

— Мама позвонила по телефону, — сказал он.

— Томас! — ахнула мама.

25

— Я не думаю, что Томас хотел ему помочь. Напротив, мне кажется, он хотел его напугать и тем самым помочь маме. А уж если совсем честно, то, по-моему, он просто не знал, что делает. Он ведь был еще совсем маленький. Бедный, бедный мальчик!

Миккелина замолчала и посмотрела на Эрленда. Они с Элинборг уже который час сидели в ее гостиной и слушали рассказ про маму, про их жизнь на Пригорке, про маминого мужа, как они встретились по воле случая, как он ударил ее в первый раз, как побои делались все чудовищнее и регулярнее, как она дважды пыталась от него сбежать, как он обещал ей убить детей. Они узнали и про военную базу, и про солдат, и про воровство со склада, и про Дейва, любителя рыбной ловли, и про то, как ее отчима увезли в кутузку, про то, как американец и мама полюбили друг друга, как братья выносили Миккелину гулять, как Дейв водил их на пикник, и про холодный осенний день, когда отчим вышел на свободу.

Миккелина не торопилась. Она старалась не пропустить ничего важного, сообщала столько подробностей, сколько считала нужным. Эрленд и Элинборг сидели, слушали и пили заботливо заваренный Миккелиной кофе, закусывая пирогом, который, по ее словам, она приготовила специально для них. Она очень радушно поздоровалась с Элинборг и спросила, много ли женщин работает в исландской криминальной полиции.

— Да кроме меня считай никого и нет, — улыбнулась гостья.

— Это позор, — сказала Миккелина и предложила гостье сесть. — Стыд и позор для нас всех. Женщины всегда и везде должны быть на первом месте.

Чтобы замять неловкость, Элинборг повернулась к Эрленду — тот изобразил на лице нечто вроде улыбки.

Они встретились в участке чуть за полдень. Элинборг знала, Эрленд был в больнице у дочери, и не могла не отметить, что выглядит босс мрачнее обычного. Спросила, как дела у Евы Линд — опасалась, как бы девушке не стало хуже, — но Эрленд сказал, мол, никаких изменений. Еще раз спросила, не может ли она для него что-нибудь сделать, ведь ему так тяжело; Эрленд покачал головой и ответил, мол, делать нечего, остается только ждать. Да только то-то и оно, что это самое ожидание, по мнению Элинборг, вытягивает из босса последние силы! Но она не решилась сказать ему об этом прямо. По долгому опыту работы с Эрлендом знала: шеф страсть как не любит говорить о самом себе с другими.

Миккелина жила на первом этаже небольшого многоквартирного дома на Широком пригорке[57]. Квартира не слишком просторная, но уютная. Пока хозяйка варила кофе, Эрленд обошел квартиру и изучил развешанные по стенам фотографии. Видимо, ее семья — или семья с друзьями. Фотографий немного, и, насколько можно судить, Пригорок не служит фоном ни единой.

Миккелина начала с краткой справки о себе самой. Ее голос разносился по квартире из кухни, где она возилась с кофе и пирогом. Она поздно пошла в школу, ей