Лев Троцкий - Георгий Чернявский

Открыто издеваясь над партнерами по переговорам, Троцкий призывал их ускорить работу, требуя все новых ответов на поставленные вопросы, превращая дискуссию в заколдованный круг. Мирная конференция превращалась в затяжные, бесплодные споры, на которые и рассчитывал Троцкий. Он все глубже погружался в псевдотеоретические рассуждения и сомнительные аналогии вплоть до случаев из истории борьбы населения Аннама (части Индокитая) против французских колонизаторов.

Долго эта трагикомическая ситуация продолжаться не могла, и Троцкий это отлично понимал. Составители 17-го тома сочинений Троцкого обнаружили в архиве записи разговоров «по прямому проводу». Троцкий информировал Ленина о том, что переговоры в Бресте подходят к критическому моменту, грозящему разрывом, на что поступили два ответа: «Сейчас приехал Сталин; обсудим с ним и сейчас дадим вам совместный ответ», а вскоре после этого: «Передайте Троцкому: просьба назначить перерыв и выехать в Питер. Ленин, Сталин».[532] Эти документы свидетельствуют о том, что Сталин постепенно выходил из тени, где пребывал на протяжении 1917 года, и начинал оказывать определенное влияние на решения Ленина. Во всяком случае, Ленин стремился продемонстрировать близость к нему наркома по делам национальностей. Эти записки являлись первым симптомом той опасной игры, которую затеял Ленин, — использования конфликтов между Троцким и Сталиным, чтобы держать обоих не просто в узде, а равноудаленными от себя. Подходило к концу то непродолжительное время, когда Ленин считал Троцкого наиболее приближенным к себе деятелем.

Одна из причин такого поворота — тот факт, что Троцкий слишком уж рьяно выполнял ленинское требование о затягивании переговоров, ставя их на грань провала. Именно для того, чтобы определить грань, за которую не следовало переходить, Ленин — совместно со Сталиным — приглашал Троцкого приехать в Петроград. Записки «по прямому проводу», недатированные, скорее всего, относились к 3 или 4 (16 или 17) января 1918 года.

Однако 18 января произошло неожиданное событие, и без того вызвавшее перерыв в переговорах и отъезд Троцкого в Питер. Германская делегация предъявила ультиматум, потребовав проведения демаркационной линии, по сути дела границы, отрезавшей от России ее территории. Частью ультиматума была карта, которую выложил на стол Гофман, сопроводив это заявлением, что проведенная на ней линия обеспечивает самоопределение территорий, находящихся к западу от нее. «Линия Гофмана» отрезала от бывшей Российской империи Польшу, Литву, острова Балтийского моря, части Украины и Белоруссии.

По требованию Троцкого был объявлен перерыв, и советская делегация выехала в Петроград. Впрочем, по дороге Троцкий на день заехал в Варшаву, чтобы «собственной кожей» ощутить ситуацию в Польше, на революционное движение в которой возлагались почти такие же надежды, как на революцию в центральных державах. В его честь был устроен митинг социалистов и националистически настроенных центристов, а левые социалисты, которые вскоре провозгласят себя коммунистами, преподносили букеты цветов со спрятанными в них записками, содержавшими просьбы о помощи.

Не забывая о своей семье, Лев Давидович попросил у представителей немецких властей комплект германских оккупационных марок (то есть знаков почтовой оплаты с надпечатками, к какой оккупированной области они относятся) для сына, который стал филателистом. Соответствующий презент был сделан любезными хозяевами, отлично знавшими о конфликтах в Бресте, но не распространявшими их на отношения с оказавшимся на подведомственной им территории иностранным государственным деятелем.[533]

Партийно-политический кризис и его итоги

В преддверии появления германского ультиматума у Троцкого начинала вызревать идея прекращения переговоров, которую он высказал в письме Ленину от 2 (15) января 1918 года. Это письмо не сохранилось, но о его содержании Троцкий подробно рассказал в брошюре о Ленине. Троцкий был убежден, что вести войну с Германией и ее союзниками Россия не могла, ибо армия находилась в состоянии развала, но идти на подписание неравноправного сепаратного мира России не следовало, тем более в условиях, когда по всему миру, включая Германию, «ходили настойчивые слухи, что большевики подкуплены германским правительством».[534] Нарком полагал, что необходимо представить миру, прежде всего «рабочим Европы», доказательство смертельной враждебности между Советской Россией и кайзеровской Германией. Отсюда вызревала формула: «Войну прекращаем, но мира не подписываем».

По приезде Троцкого в Петроград между ним и Лениным начались долгие беседы о позиции России на переговорах после их возобновления. Ленин в принципе не отвергал предложения Троцкого, но выражал скептицизм. А если генерал Гофман все же будет в состоянии возобновить войну? — спрашивал он Троцкого. Последний отвечал, что в этом случае Россия будет вынуждена подписать мир, ибо не окажется другого выхода. Этим, однако, будет нанесен удар по легенде о связи большевиков с Гогенцоллернами.[535]

В плане Троцкого содержалась доля авантюризма. Ведь можно было предположить, что если немцам удалось бы возобновить наступление, новые условия мирного договора оказались бы еще более неблагоприятными для России, нежели «линия Гофмана». В то же время позиция Троцкого вполне вписывалась в концепцию перманентной революции, как в оптимистическом (развязывание европейской революции), так и пессимистическом (временное поражение революции в России и восстановление в ней буржуазного режима) вариантах. Позиция «ни мира, ни войны» в то же время лишала правительства стран Антанты формальных оснований для вмешательства в российские дела под предлогом измены советского правительства делу союзников. Наконец, эта позиция могла несколько сгладить противоречия, назревавшие как в правящей большевистской группировке, так и между частью этого руководства и союзной партией левых эсеров. Так что позиция Троцкого отнюдь не была предательской; в ней имелась некоторая последовательность. Ленин был осторожнее. Он не вступал в прямой спор с Троцким, понимая преимущества его формулы, но ставил во главу угла не эфемерные планы европейской революции, а сохранение большевистской власти и собственное положение вождя.

На заседании ЦК 11 января Ленин отстаивал необходимость подписания «похабного» договора. Он спорил с левыми коммунистами, выступавшими за революционную войну, и большое внимание уделил позиции Троцкого. Судя по секретарской записи, полемика с Троцким была непоследовательной. С одной стороны, Ленин называл позицию наркома «интернациональной политической демонстрацией», с другой — признавал, что «мы делаем поворот направо», что «мы… предаем самоопределяющуюся Польшу», что японцы и американцы могут воспользоваться подписанием договора, чтобы завладеть Владивостоком, а затем даже дойти до Иркутска. И все же, настаивал Ленин, это «не слишком дорогая цена». Подробно свою точку зрения вновь обосновал Троцкий. Революционную войну он считал нереальной. «Армию необходимо распустить, но распустить армию — не значит подписать мир». В новом выступлении Ленин пытался подыгрывать «и нашим, и вашим», заявив, что он не во всем согласен со своими сторонниками Сталиным и Зиновьевым, но не упомянул о позиции Троцкого. В конце концов Ленин поставил на голосование лишь предложение о возобновлении курса на затягивание переговоров. Хотя было очевидно, что это нереально, за него проголосовали 12 человек, а воздержался один (можно предположить, что это был Троцкий). Он же потребовал голосования по формуле: «Мы войну прекращаем, мира не заключаем, армию демобилизуем». Хотя она противоречила ленинской, за нее проголосовало девять человек, против — семь.[536] Иначе говоря, часть из тех, кто только что голосовал за предложение Ленина, проголосовала теперь и за предложение Троцкого, противоречившее первому. Это было свидетельство кризисного состояния большевистских верхов, растерянности в их среде.