Игра в Тарот - Алексей Грушевский

— Готов ли ужин? — раздался нестройный хор усталых голосов.

— Ужина нет, есть только это — ответствовал усердный казначей, протягивая оголодавшим свою скромную поклажу.

Соратники решили обсудить ситуацию в ближайшей масленичной роще. Да, они утром захватили Храм, но так же им было ясно, что одни они не могут его удержать. Если бы не переодетые в штатское легионеры, их бы давно выкину ли бы оттуда. Но легионеры ушли, а значит, там нельзя было больше оставаться, храмовая стража мигом скрутила бы смутьянов. Но дело то надо сделать, поэтому Еуша горячился, и звал соратников немедленно вернуться, возможно, в ещё пустой Храм, чтобы там сразу же забрикадироваться, ожидая что, возможно, всё ж таки найдутся паломники готовые к ним присоединиться.

— Легионеры не могут там оставаться вечно и делать всё за нас. Если у нас не найдётся сторонников, то они не помогут. Это наше дело — кипятился он, убеждая бросить лёгкий ужин под маслинами и немедленно возвращаться в город.

— Да там уже стража — отвечали ему, захмелевшие апостолы, уже устраиваясь прямо под деревьями на ночлег. — Утром пойдём. Придут легионеры, и мы ещё раз всех выгоним.

Ещё не рассвело, когда Еуша пинками поднял своих апостолов. Под градом ударов, голодные, не проспавшиеся, ворча, жалуясь и проклиная судьбу, они потянулись в путь. Похоже помазанный на царство не спал всю ночь — взгляд был воспалён, его била дрожь, он явственно находился в крайней степени раздражения и напряжения. Периодически его сотрясали вспышки ярости, когда он, размахивая посохом, начинал кричать проклятия, призывая все кары небесные на всё вокруг. Во время одного такого приступа он сначала проклял, но потом когда ему этого показалось мало, он в неистовстве набросился на попавшееся под горячую руку несчастное придорожное дерево и сломал его.

На этот раз легионеров в Храме не было, зато собрался, казалось весь цвет жреческого сословия. Навстречу Еуши и двенадцати его соратникам медленно, несколько нерешительно, выступила огромная депутация, состоящая из главных священников, глав двадцати четырёх черед, учёных книжников, учёных раввинов, представителей всех классов синедриона и бесчисленное множество других служителей и верующих.

Это море одетых в свои самые лучшие ритуальные одеяния раввинов, не спеша (отчего казалось, что с некоторой опаской) прихлынуло и окружило со всех сторон горстку смутьянов, залив своей массой всё обширное пространство Храма, оставив свободным лишь узкое кольцо шириной в пару метров вокруг Еуши и сгрудившихся за ним напуганных апостолов. Некоторое время скромно одетый Еуша с учениками и расфуфыренные храмовые старейшины напряжённо созерцали друг друга в полном молчании. Наверное, с самого дня основания Храма ни разу не было так тихо под этими циклопическими сводами. Было заметно, что, несмотря на подавляющие численное преимущество и блистающую на них мишуру, многочисленные противники Еуши едва были способны скрыть свою неуверенность и гложущее их беспокойство. Наконец, не без некоторых колебаний, из толпы старейшин выделилась, шагнув вперед, небольшая группа самых старших и виднейших учёных-толкователей священных книг. Словно перейдя невидимую границу, очерченную вокруг Еуши, седобородые учёные мужи, по очереди, стали испытывать смутьяна знанием тонкостей святого писания. Мудреные вопросы, все как один, касались сложнейших и запутанейших принципов веры, но за их академической сложностью и кажущейся совершенно не имеющей никакого отношения к происходящему абстрактностью, явственно слышалось, что на самом деле их беспокоит только одно:

— Кто за ним стоит? Какой властью, и чем именем он столь открыто и дерзко творит очевидное беззаконие в священном для всех верующих месте?

Завязалась дискуссия. И хотя переодетые в штатское громилы так и не появились, было видно, что храмовые служители явно чувствовали себя неуютно, ожидая, что в любой момент эта группа поддержки может быстро выйти из башни Антония и устроить такой же погром, как и вчера. Так что многочисленная храмовая стража держалась в стороне, наблюдая и выжидая, так и не решившись, что-либо предпринять, и Еуша, воодушевлённый всеобщим вниманием, свободно и самозабвенно учил, обличал и проповедовал весь день.

То же произошло и на следующий день, он спокойно вошёл в Храм, стража и на этот раз не посмела ему воспрепятствовать, его окружили раввины и снова начались споры, диспуты и взаимная ругань. Различие было только в том, что стена оппонентов остановила его почти сразу, как только он пересёк порог, и были они на этот раз не убеленными бородами тихими почтенными старцами, а громко спорящими энергичными мужчинами в расцвете лет.

Когда он явился на следующее утро, то не успел он вступить на ступени лестницы ведущий к дверям, как на него, казалось со всех сторон, с шумом и свистом, накатилась агрессивная толпа молодых слушателей ешив, которые визгливо и без всякого почтения обрушили на него и его соратников поток насмешек и оскорблений. Завязалась ругань, скоро перешедшая в потасовку. Так численный перевес был на стороне агрессивного молодняка, то помазанный на царство со своей немногочисленной свитой скоро оказался за приделами храмовой территории.

Еуша сделал пару попыток вернуться, но каждый раз перед ним возникала стена из совершенно непочтительных студиозов, не желающих его ни признавать, ни даже пропускать внутрь Храма.

Поэтому Еуше ничего не осталось как, стоя у ворот, проклинать смеющуюся над ним толпу, не ведающих что творят, молодых негодяев, подославших их раввинов, давшим приказ раввинам учителям веры, состоящий из учителей веры синедрион, и сам Храм, в котором он собирался.

Он проклинал и проклинал, над ним смеялись и смеялись, верующие равнодушно шли и шли мимо него в Храм и обратно, агенты синедриона, стоя небольшой группой немного в стороне, аккуратно записывали и записывали всё, что он говорил и говорил.

Под градом всеобщих насмешек и осуждения, он, хрипя проклятия уже из последних сил, всё ждал, что придут переодетые в серые и белые хламиды легионеры прокуратора, но уже начало смеркаться, а их всё не было.

Обессиленный он отошёл со своими поникшими соратниками в сторону, немного передохнуть. Видно приняв это как знак слабости, совсем уже обнаглевшие молодые мерзавцы, задорно смеясь, подбежали к месту, где расположилась его группа, и стали кидать в него костями, кусками земли и комьями грязи, словно в паршивых собак, отгоняемых подальше от храмовой ограды.

Бешенство захлестнуло его. В неистовстве он, размахивая посохом, со своими соратниками бросился на этих негодяев, и когда они трусливо разбежались, ему открылся строй многочисленной храмовой стражи, доселе скрывавшийся за их шумливой толпой. Созерцая явную решимость его не пустить, написанную на их суровых лицах, Еуша отчётливо понял, что сегодня в Храм ему уже не войти.

И тогда он громогласно проклял Храм, и в забытье озлобления обещал его разрушить, сровнять с землёй, потому что он есть Истина, а если гранит и мрамор не стоит на Истине, то он рухнет, погребя всех под собой. Он проклинал и проклинал всё, что только можно, и предрекал гибель всему, чему было только можно, и Храму, и городу, и стране и народу. Всем кто отверг его. Он проклинал и проклинал, он предрекал и предрекал гибель и бедствия, обещал и обещал разрушить и сжечь всё, казалось. Совершенно всё, всё, что только можно.

Храмовая стража стояла в гробовом молчании. Вокруг него застыли, замерев в ужасе, последние немногие верующие, расходящиеся по домам из запирающегося на ночь святого места. Ничто не заглушало звук его проклятий, кроме тихого и усердного скрипа перьев, совсем уже не скрывающихся агентов синедриона и подошедших почти вплотную, дабы как можно более тщательно зафиксирвать всё, что он говорил и обещал.

В какой-то момент толпа стражников медленно, с молчаливой, и потому особенно твёрдой решимостью, пошла на него, и ему ничего не оставалась, как покинуть эту площадку перед храмовыми воротами.

Всю дорогу назад его поникшие путники шли под его бесконечные проклятия. В Вифании, подходя к дому, он увидел Руфия, поджидающего его в небольшом удалении от ворот. Приказав соратникам готовить ужин, он незаметно, якобы по нужде, выскользнул из дома и встретился с посланцем.

Руфий стоически, без звука, выслушал его многословный бред, состоящий из оправданий, обвинений, жалоб, хвастливых заявлений и окончившейся жалким вопросом — Что же делать дальше? Как только Еуша замолчал, полностью выдохнувшись, он коротко и сухо сообщил, что синедрион намерен обвинить его в преступлениях против веры, и потому он должен или немедленно покинуть город, или, если он, по соображениям престижа, хочет встретить пейсах в нём, ему необходимо завтра же сменить место постоя.