«Крот» в генеральских лампасах - Владимир Матвеевич Чиков

я, а техник резидентуры Чернов. Этот эпизод, конечно, не может не порождать некоторое беспокойство. Но даже при учете знания об этой публикации невозможно идентифицировать личности Скоча и Бурбона, о которых шла речь в книге.

Чем же тогда были вызваны мой отвод от продолжения командировки в Индию, последующее отстранение от оперативной работы, перевод на участок, не связанный с секретами, а затем и увольнение в запас якобы по состоянию здоровья? Причем все было сделано столь стремительно, что даже несведущему человеку стало бы понятно: такие меры неслучайны и никак не связаны с состоянием здоровья. О многом говорят и такие факты, как легендированная обоснованность таможенного досмотра прибывшего из Дели багажа с моими личными вещами, бытовой техникой и домашней утварью. Уже находясь в Москве, я стал периодически выявлять наружное наблюдение, так называемый “хвост”. По сколу кафельной плитки в своей квартире я обнаружил внедренную технику слухового контроля. К тому же отчетливо бросались в глаза изменения в отношении ко мне многих офицеров ГРУ, которые старались избегать встреч и контактов со мной и вели себя при этом неестественно сдержанно, чувствовалась их внутренняя скованность. Лишь генерал Хоменко при встрече в коридоре “аквариума” буквально предупредил о возникших у руководства ГРУ подозрениях в мой адрес о сотрудничестве с американской разведкой.

А чтобы проверить подозрения, меня выдернули под надуманным предлогом в Москву. Так что же все-таки явилось основой этих подозрений? Во всяком случае, не то, о чем я был предупрежден Вольдемаром. Если этого не было, значит, было что-то другое, за что могла зацепиться контрразведка КГБ. Но что она могла там выяснить?.. Какие у нее могут быть доказательства о моей причастности к шпионажу? Да никаких! А то, что мне вменяют статью за незаконный ввоз и хранение оружия, это все ерунда. И все же все слишком серьезно… Да и КГБ — это не та организация, чтобы играть в бирюльки. Дальнейшее отрицание всего и вся теперь уже ни к чему хорошему не приведет. То, от чего я ускользал в течение 25 лет, случилось. И, исходя из этого, надо, наверно, в самом общем виде признаться в предательстве, назвать фамилии отдельных официальных лиц из числа иностранцев, с которыми я общался по службе и сообщал о них в отчетах в Центр. Но при этом я не должен давать следователям ни одной зацепки, которую можно было бы проверить и материализовать в вещественное доказательство. Во что бы то ни стало надо перехитрить их и выведать, чем они располагают на меня.»

Поляков метался в поисках выбора линии поведения на предстоящих допросах, но, объективно оценивая сложившееся положение, прекрасно понимал, что шансов на реабилитацию у него уже нет. К тому времени он настолько устал от двойной жизни, был настолько измотан морально и физически, что еще до ареста стал терять былую уверенность в благополучном исходе своего сотрудничества с американцами. Хотя и в самом начале, когда решился пойти к американцам на вербовку, он не обманывался относительно того, что его ожидает впереди в случае разоблачения. В том, что в качестве меры наказания за предательство будет смертная казнь, он не сомневался и внутренне был готов к этому. Мысль о смерти не возбуждала у него страха, а вызывала только брезгливое чувство.

О смертной казни он думал теперь как о наиболее благоприятном для него исходе, поскольку предательством сам разрушил не только свою жизнь, но и жизнь детей и внуков, покрыл свое имя позором и сделал всех членов семьи изгоями общества. Нельзя забывать, что все это происходило в те времена, когда социалистическая мораль, вопросы чести, верности и долга не были пустым звуком. Смерть оставалась единственным и наилучшим выходом из создавшегося положения — «мертвые срама не имут».

Пока же, оставаясь живым, он каждый день умирал от сознания всего происходящего и мук, причиненных своим близким. Самое страшное было в том, что состоявшийся арест — это катастрофа для его семьи. Как воспримут все это его мать, жена и дети, которых он любил и пытался оберегать все эти годы? Чем может он искупить свой позор? Своей жизни он давно не придавал особого значения. И все же где-то глубоко, в тайниках сердца, у него теплилась крошечная надежда, что, может быть, все обойдется и без смертной казни: «Ведь я не какой-то там перебежчик капитан Резун и не какая-то там мелкота ироде лейтенанта Сорокина и майора Чеботарева, они были тоже из ГРУ. Я все же генерал, бывший резидент и военный атташе при посольствах СССР в Индии и Бирме. Таких людей, как правило, увольняли со службы или заключали в тюрьму, оставляя им жизнь».

Размышляя так, генерал Поляков пришел к выводу, что прежде всего нужно понять, какими документами располагает в отношении него КГБ и в каком объеме? А это станет возможным лишь в процессе расследования дела и общения со следователем: вкрапленными частицами лжи будет четче высвечиваться позиция КГБ. И все-таки с самого начала не следует давать правдивые показания, но и открыто лгать и изворачиваться тоже не надо. «Я должен преподносить себя как преданного делу партии и правительства человека, ратующего за справедливость и приверженность социал-демократическим принципам. Буду доказывать следователю, а потом и суду, что я не враг России, а патриот, который все годы пребывания за рубежом отстаивал ее интересы. Я должен выдавать себя за борца с тоталитаризмом и хрущёвщиной, должен показать, что я такой же демократ, как и генсек Горбачёв, и, таким образом, направить следственный процесс в политическое русло…»

Допрос арестованного генерала Полякова начал вести один из опытнейших следователей, профессионал высшей категории, имевший в своем послужном списке уже множество раскрытых преступлений и награжденный двумя орденами Красной Звезды, заместитель начальника Второго отдела Следственного управления КГБ СССР полковник Анатолий Гаврилович Жучков. В первый же день допросов Поляков стал придерживаться заранее избранной им тактики поведения: он признался в предъявленном обвинении в самом общем виде. Следствию нужно было его признание, и оно получило его. «А дальше, — решил генерал, — пусть следователь подкрепляет предъявленное обвинение имеющимися в его распоряжении фактами и доказательствами. И тогда настанет “момент истины” и выяснится, чем же в действительности располагает следствие». Поэтому Поляков и заявил о своей готовности к сотрудничеству в рамках обвинения по статье 218 УК РСФСР. Поляков посчитал, что это позволит ему еще раз обдумать ситуацию, выработать тактику поведения и обстоятельно сформулировать свои показания.

На четвертый день допросов полковник юстиции Жучков, за которым сохранялось расследование других дел, находящихся в производстве