Прекрасность жизни. Роман-газета. - Евгений Попов

Первая часть соревнования, а именно — параллельное бревно, являло собой деревянный спортивный брус, по которому в обыденной обстановке постоянно ходят спортсмены, выполняя различные полезные упражнения: подскоки, прыжки, кульбиты. В сечении брус представляет собой небольшую окружность, длина его колеблется от 3,0 до 3,5 м. Друзья-спортсмены на время уступили свое любимое детище рабочим и служащим, желающим хорошо отдохнуть, весело провести время, принять участие в озорном искрометном празднике — ПРОВОДАХ РУССКОЙ ЗИМЫ.

И сейчас там сидели, обняв подмороженную водой небольшую окружность искривившимися по этой причине ногами, две расторопные бабенки. Раскраснелись, подруженьки, на духмяном сибирском морозце! И прически их растрепались, возвращая первозданную красоту пьяным зрелым женским лицам. Мохеровые шарфы поднимали эту красоту до уровня неземной. Они обе как будто бы сошли с картин древних живописцев. Сошли и уселись на параллельное бревно.

Когда подошел Мирзликин, они отдыхали. Они устали. Дышали ровно и твердо. Они дышали и радовались — своей усталости, белому свету, белому снегу, русской зиме, веселию, пьянству.

Они отдыхали, но каждая держала в правой руке по новенькому холщовому мешку. Мешки эти, как понял Мирзликин, были мягкие и гуманные. Мешки были набиты древесной стружкой производства столярной мастерской стадиона «Динамо». Налицо имелась старинная игра под названием «Бой мешков».

— Будя, отдохнули! — крикнули из толпы, жадной до соревнования.

— Давай, давай, чего там примерзли? Состязайся!

— Ну и давай! — крикнула тогда одна из соревнующихся, а вторая молча ударила ее мешком по голове. Но не попала, а промахнулась, а первая зато попала — прямо по голове. А молчаливая вторая была упорная и молча снова ударила. И на этот раз кре-е-пенько!

Потому что кричавшая «Ну, давай!» закачалась, затрясла головой, покачнулась, покачалась да и съехала с бревна прямо в снег, показав публике краешки теплого белья. Ее подняли, отряхнули, дали стакан. Баба выпила.

— Семеновнина взяла! — крикнул маленький мужичонка, одетый для веселья в красную атласную рубаху поверх ватной телогрейки. И запел, и заиграл, щелкая по кнопкам гармошки:

Ай, Семеновна,

Баба русская.

Чего широкое,

А чего узкое.

Семеновна улыбалась гордо. Тогда вместо упавшей на бревно вскарабкался волосатый мужик, шофер необъятных размеров.

— Сразимся! — крикнул он.

Ну и сразился... Опытная Семеновна как хватила его мешком, так он и полетел с бруса к чертовой матери.

— Закусывать лучше надо, Ваня! — резюмировали зрители.

Победил ли кто в конце концов Семеновну или «баба русская» осталась непобежденной до самого финала, я не знаю, потому что этого и Мирзликин не знал.

Дело в том, что он уже стоял и смотрел на вертикальный шест. Шест упирался в стальное небо и тоже был полит, водой. Вода тоже обледенела. Это тоже было соревнование, поскольку наверху, где шест упруго упирался в стальное небо, имелся привязанный к верхушке шеста приз, заключенный тоже в мешок.

— И почему кругом одни мешки? — удивился Мирзликин.

— А что в мешке? — поинтересовался Мирзликин.

Но ему никто не ответил. Все были увлечены собственными разговорами о мешке.

— А что в мешке?

— Там — бутылка «Коньяк» и клетка.

— Какая клетка?

— С решеткой.

— На кой с решеткой?

— Ты лучше спроси, какой коньяк.

— Мне коньяк ни на кой. Мне он на дух не нужен.

— Поднесли б задарма и выпил.

— Конечно бы выпил. А что в мешке?

— Там клетка и бутылка «Коньяк».

— А кто в клетке?

— Как кто в клетке? Петух.

— Жареный, что ли, петух?

— Жареный петух тебя в зад клюет, а там живой петух.

— Врешь!

— Зачем мне врать? Там петух и бутылка «Коньяк».

— Может, там водка, а не коньяк?

— Что ты, Василий? Разве я тебе когда врал, друг-портянка?

— Коньяк?

— Коньяк.

— А почему коньяк?

— Потому что коньяк дорогой.

— А водка, по-твоему, дешевая?

— Водка абсолютно дорогая, а относительно дешевая.

— А коньяк и абсолютно и относительно?

— Во-во. Хочешь — лезь. Все твое будет.

— А я бы залез.

— А ты и залезь.

— Я бы залез, так ведь как? Столб склизкий, я туда не долезу.

— Валенки сыми.

— Все одно не долезу.

— Это точно, что не долезешь. Потому что кто долезет, тот коньяк выпьет, а петуха унесет домой.

— Тогда ты лезь.

— Я тоже не долезу.

— Почему?

— Тут ум и грамота нужны. А я грамоте слабо обучен.

— Кто ж долезет?

— Так вон они щас и лезут, но они все равно не долезут.

— Глупые люди! Тут ум и грамота нужны. Эх, кабы кошки монтерские...

— Э-э, нет. Кошки противуречат правилам.

— Тоже верно.

— Так а как же, ребята, они эту хреновину туда прицепили? Кто лазил.

— Никто. Это — недостигаемая вышина.

— Почему?

— Потому что.

— Как же они достигли?

— А никак. Блочок, трос, по канатику подняли.

— Обманывают народ.

— Тебя обманешь! Ты на свою харю в зеркало посмотри.

— Это ты совершенно справедливо, Федор, говоришь. Со-вер-шенно справедливо...

«Кошки? Нет... Кошки противуречат. А как же тогда? Ведь кто-то должен долезть, должен доказать, должен покорить это стальное небо? Я ль не умен, я ль не грамотен, я ль не закален? И если не я, то кто же? Неужели эти выпившие лица? Эти дряблые мускулы? О-о-о, нет! Я докажу! Я вознесусь в наше стальное небо!..»

И не поломанная еще голова Мирзликина заработала. Парень думал, сопоставлял, изучал опыт добровольцев. Добровольцы шлепались. Добровольцы карабкались по обледенелому шесту. Товарищи толкали их снизу в теплые пятки. Доброволец повисит немного, как лапша, и шмякнется вниз.

«Если кошки противуречат, то есть ведь, что не противуречит? Ведь не может быть, чтобы не было ничего?»

И внезапно — озарило. Озарение... Простота, близкая к прекрасности...

Мирзликин подошел к ларьку и купил банку искусственного меда. Он вскрыл банку перочинным ножом и вылил мед на свои неснятые штаны, надетые на ноги. Втер мед, после чего и руки Мирзликина стали липкими.

И — липкорукий, липконогий Мирзликин в липких своих штанах и липком болгарском пальто прямо подошел к символическому шесту и, не дав никому опомниться, взлетел, вознесся туда, в недосягаемую вышину обледенелого шеста, туда, в апофеоз проводов русской зимы, в это стальное небо, в это холодное пространство, где жила, как живая, в холщовом мешке бутылка «Коньяк» и почему-то молчал, как зарезанный, петух в клетке.

А внизу праздник проводов так называемой русской зимы разгорался, горел, не чадил и не угасал.

Прекрасные тройки Горуправления коммунального хозяйства, изукрашенные пестрыми лентами, возили желающих туда и сюда! Торговые точки изрыгали напитки и закуски! Разрывались гармоники и баяны! По-шмелиному, но в тысячу крат сильнее гудели транзисторы, гитары. О, праздник! О, вихрь праздника! Вихрь! Не говорите, что это не был вихрь, я вас совершенно не желаю слушать! Пестрое кружение! Ленты! Русские! Цыгане! Белорусы! Армяне! Евреи! Украинцы! Вихрь! Снег! Снег! Милый русский снег, затоптанный валенками, сапогами, ботинками! Снег! Снег! Вихрь! Вихрь! И не сон ли все, что происходит?

И стоял среди прочих веселящихся прямо в толпе, вместе с народом, лично сам товарищ Агамедов Иван Маркелыч с дочкой. Высокий, представительный мужчина с лицом хорошо потрудившегося шахтера, перешедшего работать наверх, он просто и заразительно смеялся, придерживая за локоток свою семнадцатилетнюю дочь Наточку, одетую в простые замшевые сапоги на платформе и белый дубленый полушубок. Маленькие карие глазки девушки тоже горели, как угольки, радостью праздника. Временами она забывалась и по-детски прыскала в ладошку, как Наташа Ростова, набираясь этих кусочков жизненных впечатлений о социуме, народе, зная, что они, впечатления, неожиданно, по-большому волнительно вдруг всплывут в вашей голове уже в зрелые годы, особенно если вы собираетесь поступать в МГУ, ВГИК, Литинститут, МГИМО или еще куда-нибудь, где изучают социум, исследуют и любят народ.

— Пап, смотри! — восхитилась Наточка.— Какой-то мужчина все-таки залез на столб.

— Да, дочка, да,— искренне сказал Агамедов.— Так всегда бывает, если человек чего-то очень хочет добиться.

— Как ты, например, да? — вроде бы невинно спросила девушка.

— А хотя бы как я,— не смутился папа.— Если человек чего-то очень хочет добиться, то его мечта обязательно сбудется. Нужно только лучше заниматься спортом, а также горячо любить свою Родину, как писал об этом Аркадий Гайдар. Ты помнишь это место в одной из его прекрасных книг?

— Ну, па-а-па! Я давно уже вышла из того возраста, чтобы читать Гайдара,— сказала Наточка, надув капризные губки.

— А зря,— нахмурился отец, внимательно глядя на нее.— Читать и перечитывать Гайдара никогда не поздно. Я бы на твоем месте почаще это делал, вместо того чтобы крутить дурацкую музыку и вести сомнительные разговорчики. Ведь именно вам, молодежи, доверим мы со временем наше знамя. Но готовы ль вы его нести? Вот в чем вопрос...