О времени, о душе и всяческой суете - Джон Браннер

Но никто из них не понял смысла.

– Лодовико, – позже сказала Генуя, – теперь ты видел наш мир. Одобряешь?

– То, что мне в нем понятно, – да. Судя по всему, воплотились все идеалы моего времени. Повсюду царит мир. Нет ни зависти, ни жадности, потому что всего на всех хватает. У каждого есть шанс если не реализовать свои амбиции, то хотя бы попытаться это сделать.

– Ах, в этом-то и проблема, – сказал Хорад. – Так много амбиций нам реализовать не по силам.

– Много? – изумился Лодовико. – Что же это за амбиции?

– Давным-давно, еще в твое первоначальное время, люди мечтали посетить другие миры, а потом еще и звезды. Даже исследование близких планет стало бы для нас утешением. Но мы здесь, на Земле, не так ли?

– Я думал об этом, – медленно произнес Лодовико. – Но, должно быть, попытки предпринимались.

– Разумеется. Люди облетели вокруг Солнца на расстоянии ближе, чем Меркурий, ныряли в атмосферу Юпитера, исследовали ледяные пустоши Плутона. Но… На каждую успешную попытку пришлось бессчетное количество провалов. Идем с нами.

Они оказались возле осыпавшегося холма, окруженного набегавшими на него волнами.

– Отсюда, – сообщила Орлали, – разлагающаяся цивилизация пыталась запустить корабль прямиком к звездам. Это было безумное предприятие. Произошел взрыв, отчего затонула половина материка.

Они оказались на заросшей вьюном поляне посреди обширного леса из сосен и берез, над которыми возвышалась мрачная гора с заснеженной вершиной.

– Давным-давно, – сказала Генуя, – люди захватили магнитным держателем немного солнечной материи. Держатель не выдержал. Разразился ужасный пожар, продолжавшийся всего секунду, и все закончилось.

Они оказались в пустыне, где на ветру постоянно завывали исцарапанные песком ошметки металла.

– Считается, – пробормотал Хорад, – что это единственное место, где человек когда-либо вступил в контакт с внеземным интеллектом. Мы никогда не узнаем, что здесь было сказано. Сообщение поступило в форме радиации, подобную которой может излучать лишь звезда. Возможно, именно звезда ответила нам, сосредоточив сигнал в пространстве меньше того, что я могу охватить руками. Это произошло недавно. Ты видишь пустыню. Растения еще не успели вернуться сюда.

В сознании Лодовико выстроилась картина.

Человек хрупок. Там, где звезды отправляют друг другу сообщения, человеческому телу требуется серьезная защита. Более того, человек, отправившийся в подобное путешествие, вынужден так много времени посвятить мыслям о выживании, что это практически пустая трата времени. Как много мы упускаем, как мало открываем!

– А какое отношение, – наконец спросил он, – это имеет ко мне?

– Самое прямое, – сказали они. Говорил не один Хорад, не одна Орлали и не одна Генуя – говорили все трое.

– Почему?

– Ты бессмертен.

– Невозможно!

– О нет. Напротив. – Это точно Хорад. Лодовико научился распознавать его манеры, и они ему нравились. Его речь была суховатой, часто остроумной, всегда индивидуальной. – Вполне возможно. Мы так и планировали, и у нас все получилось.

– Но как? Как?

– Из-за того, как мы тебя создали. Ты – результат комплексного восприятия, это мы уже объяснили. Теперь даже для тех из нас, кто присутствовал при твоем изначальном вторжении в нынешнее сознание, ты обладаешь плотью. Ты должен есть и пить, иначе умрешь. По всем параметрам, кроме одного, ты такой же человек, как все остальные.

– Разница заключается в том, – сказала Орлали, – что мы не представляем, как тебя можно уничтожить.

– Но вы только что сказали, я могу умереть… – начал Лодовико.

– Добровольно. По собственному выбору. Никак иначе, – объяснила Орлали.

– Ни чудовищные ураганы газового гиганта, – серьезно сказал Хорад, – ни горячее, словно печь, сердце звезды не в состоянии уничтожить то, что для нас является Лодовико Зарасом. Потому что ты – не Лодовико Зарас. Ты – его нетленный, нерушимый, нестираемый отпечаток в сознании всего человечества.

– Возможно, ты скорее предпочтешь умереть с голоду, нежели оказать нам услугу, которую мы надеемся получить от тебя, – сказала Генуя. – Но в этом, конечно же, нет необходимости. Если ты так решишь, мы можем прекратить твое существование. Но мы не стали бы делать этого против твоей воли.

– Услугу? – переспросил Лодовико.

– Прежде чем мы расскажем, в чем она заключается, – ответил Хорад, – необходимо подчеркнуть, что у тебя имеется хорошая причина для отказа. Теперь, когда мы сделали тебя настоящим, ты можешь чувствовать боль.

– К этому я привык еще в своей изначальной жизни, – задумчиво проговорил Лодовико. – В чем отличие на сей раз?

– Мы хотим отправить тебя туда, куда больше никто не может отправиться, а потом ты вернешься и расскажешь нам, каково там.

Он надолго задумался и наконец, не глядя на них, уточнил:

– И будет больно.

– Да. Насколько мы можем вычислить, ты испытаешь такую боль, какую не испытывал никто из доселе живших людей. Хуже всего то, что ты не сможешь умереть, чтобы положить этому конец.

Лишь спустя долгое время он согласился.

Насчет боли они оказались правы. Простой четкий факт: человек не имел никакого права стоять на берегу реки из жидкого гелия на обращенной против солнца стороне Плутона и восхищаться тем, как поток соперничает с гравитацией. И все же… он это сделал.

Возможно, дело в том, что боль больше не являлась для него сигналом опасности. Насколько он знал, он не умрет, пока не вымрет все человечество. Так или иначе, постепенно он привык к страданиям.

Действительно, она так быстро утратила силу, что уже в конце первой экспедиции стала казаться незначительной по сравнению с раздражением, охватывавшим его, когда он пытался выполнить свою часть договора. Как описать словами настолько чудовищный холод, что он горел, будто пламя? Как описать цвет реки, не имевший ни оттенка, ни сияния, ни насыщенности, однако выжженный у него в памяти, подобно шраму?

Как ни парадоксально, те, кто отправил его в экспедицию, остались довольны. Он вообразил неудачу, отторжение; вместо этого, вылечив его, они осыпали его похвалами и спросили, когда он будет готов снова отправиться в поход. (Он приходил и уходил тем способом, которому его научили после воскрешения. Любой из тех, кто интересовался его открытиями, мог пойти туда же, но это было бы бесполезно, потому что местом назначения был открытый космос или поверхность враждебной планеты. Никто, кроме него, не пережил бы похода в такое место.)

Он едва узнал Хорада среди тех, кто пришел поздравить и поблагодарить его, потому что его «другая личность» стала более явственной и вызывала еще более сильную тревогу… пусть даже Лодовико научился воспринимать ее как его сущность. Плоть, данная человеку природой, явно не была предназначена для того, чтобы выносить мучения, на которые он пошел добровольно. Следовательно…

Он задал Хораду вопрос,