Из воспоминаний - В Маклаков

Наши "союзники слева" объясняли нам наши успехи на собраниях тем, что сами наши избиратели были "отсталый" народ, мелкий "буржуй"; иронически нас приглашали прийти развивать наши теории на фабрику перед рабочими, или в деревню перед крестьянами. Очень возможно, что там и говорить бы нам не дали. Там уже внушали, что жизнь - борьба классов, что пришло их время господствовать; это говорилось и рабочим и крестьянам. По схеме Маркса господином над всеми другими будут трудящиеся классы, те, которым от революции нечего терять, "кроме цепей". Они разломают тот строй, который образовался сейчас, и создадут "бесклассовое общество", {358} где все будут счастливы. Вот что прежним обиженным классам внушали тогда, чему они стали верить, в чем видели будущее "общее счастье". Нам трудно бы было словами подрывать в них эту веру; она была слишком для них привлекательна. Ее разрушила жизнь, когда после периода ломки старого наступил момент построения того, что было обещано. Жизнь тогда показала, что эти перспективы были самообманом, если не просто обманом. Не создалось "бесклассового общества".

Сейчас в Советской России есть два противоположных класса: рабов и господ. "Рабочий класс" вовсе не господин; напротив он скорее раб, который работает по приказу там, где ему велят, без права себя защищать. Господа же это партия, которая управляет всей государственной жизнью. Даже в самой партии есть всегда господа. Когда в ней самой пошла борьба с оппозицией эта оппозиция претендовала только на то, чтобы по крайней мере в партии была демократия. Ей и этого не дали, а оппозицию в ней уничтожили. Вот все, что от нового порядка получили трудящиеся. Теперь в СССР это всем ясно, но этого ни говорить, ни думать уже не позволяют. А тогда в эти обещания верили и за эти мечты многие гибли. Идти к этим классам, рабочих и крестьян, когда они сидели отдельно, на фабриках или в деревне, и говорить им не о перспективах их полной победы над другими, а о соглашении всех, было бы то же, что в разгаре битвы, когда победа кажется близкой, заговорить о соглашении с расстроенным и отступающим неприятелем. Это показалось бы преступной изменой, за которую можно только карать. В этом было преимущество наших избирателей - городской демократии; она не была особенным классом и не претендовала властвовать над другими; в ней были перемешаны все. На наших собраниях нельзя было без протеста проповедывать будущее господство одних над другими. Самый подход {359} к вопросам был здесь другой. Говорили не о "войне до полной победы", а об основаниях справедливого мира; о совместной работе всех классов в интересах всего населения, о том, что нужно для всех без изъятия, а не для одних будущих "повелителей". Потому на всех этих собраниях слушали и не защитников старого строя и его прегрешений, и не тех, кто хотел установить новую диктатуру, а именно нас, на кого обрушивались и справа и слева.

Это обнаружилось при выборах в 1-ую Думу. Тогда избирательные собрания были абсолютно свободны; на них мог приходить и говорить, кто хотел. При двухстепенной системе выборов, которая существовала тогда, когда для избрания от Москвы четырех депутатов, надо было предварительно выбрать 160 выборщиков от всей Москвы, провести в них своих кандидатов было возможно только при посредстве организованной партии, которая рекомендовала и ручалась за многочисленных выборщиков. При этой системе и обнаружилось доверие к партии. И партия, которая разоблачала старый режим, но в то же время не выдвигала новых властителей, а рекомендовала соглашение всех для общего блага, отыскание его оснований совместными силами, была для избирателей понятнее и ближе. Кадеты боролись тогда на два фронта, против правых и левых. Левые сами им помогли тем, что по инициативе Ленина, не выставили своих кандидатов в Государственную Думу, предлагали ее бойкотировать, а на собрания приходили только чтобы разносить кадетов, как отсталых. Они явно добивались не успеха конституционного строя, а революции. Выборы и дали на это ответ.

Все 160 выборщиков по Москве (тоже и в Петербурге) прошли исключительно по кадетскому списку. Уже сами эти кадетские выборщики, по решению руководителей партии, чтобы исправить несправедливость избирательного закона, одно из депутатских мест по Москве уступили {360} представителю рабочей курии, которая выбирала от. дельно от остальных, но на общем собрании выборщиков от всей Москвы не имела никакого шанса в Думу провести своего кандидата. Кадеты отдали им одно свое место, пожертвовав для этого - Долгоруким; от кадет были выбраны - Муромцев, Кокошкин и Герценштейн; а от рабочих, социал-демократ, типографский наборщик Савельев.

В избирательной кампании за кадетов я принимал живое участие; тогда с ними я не расходился ни в чем. Мои разномыслия с ними обнаружились уже после кадетской победы, когда партия стала руководящим центром 1-ой Государственной Думы. Эта победа затемнила им зрение и внушила иллюзию собственной силы.

Победив на выборах конституционным мирным путем, с помощью избирательных бюллетеней, они вообразили, что и историческую власть победят так же легко, как на выборах. Они отвергли соглашение с властью, которое им предлагалось, требовали ее полной капитуляции, возмутились даже тем, что конституция была "октроирована" (23 апреля 1906), объявили это "заговором против народа", а ту конституцию, которую они получили от властей, с вычеркнутым в ней термином "неограниченный", публично назвали "ухудшением худшей части худших европейских конституций". В такой атмосфере начиналась работа в 1-ой Государственной Думе. В первом же акте своем, в адресе на имя монарха, они осудили полученную конституцию, указали на "необходимость" уничтожить Вторую Палату, создать Министерство, ответственное перед Думой, и, не стесняясь, ее одну называли "законодательной властью". У нее самой не было силы, чтобы себя защитить против государственной власти, но они возлагали надежду, что власть ее распустить не решится, боясь революции. Многие говорили и даже искренно думали, что только доверие к Думе пока еще сдерживает готовый к революции {361} Ахеронт. Обо всем этом я подробно говорил в своей книге "Первая Государственная Дума", и не хочу повторяться; к тому же это за пределами этих воспоминаний.

Власти не осталось выбора, если она не хотела свое место уступить революции. Дума была распущена; Ахеронт, кроме местных вспышек, остался спокойным. Распущенная Дума из Выборга обратилась к народу с безнадежным призывом к "пассивному сопротивлению". Нельзя было придумать более бесполезного и неудачного шага. Он никого и не увлек, и не испугал; напротив, он скорее власть "успокоил", ибо она боялась другого; но зато он дал ей возможность всех подписавших воззвание привлечь к судебной ответственности и пока лишить избирательных прав. Это отразилось на моей личной судьбе. Когда были выборы во 2-ую Государственную Думу, большинство видных кадетов уже не могли поэтому попасть в Думу, и в Москве выставили вместо них других кандидатов, второго порядка, знакомых ей по избирательной кампании в 1-ую Думу. Ими были Кизеветтер, Тесленко и я. Так неожиданно для себя я попал на амплуа дублера в депутаты от Москвы во 2-ую Думу, и оставался им в 3-ей и 4-ой Думах до 1917 г., когда покинул Россию и превратился в эмигранта.

О Второй Думе здесь говорить я не стану; ей посвящена моя специальная книга "2-ая Государственная Дума", которую я писал еще во время оккупации, и которая вышла в 46 году; она была естественным продолжением моей книги о 1-ой Государственной Думе, вышедшей раньше, и сравнением роли двух этих Дум. В отличие от большинства писавших об этой эпохе, мое личное предпочтение лежало на стороне 2-ой Думы; от этого взгляда после всего пережитого я и сейчас не могу отказаться. 2-ая Дума оказалась как бы последней страничкой периода, начатого 1-ой Думой, когда происходила принципиальная {362} борьба между исторической властью - монархией - и новой силой, призванной к жизни народным представительством.

Вместо того, чтобы на почве конституции совместно работать, они друг с другом боролись. Но после неудачи и роспуска 1-ой Думы, такая борьба для Думы уже была безнадежна; и Вторая Дума, несмотря на свой значительно более левый состав, прежнюю непримиримую тактику переменила. Именно при ней стала намечаться реальная возможность в России конституционной монархии, сотрудничества власти и представительства и в этом был главный интерес 2-ой Государственной Думы и ее место в истории. И если этот опыт не был доведен до конца и не мог дать всех своих результатов, то вина за это лежала уже не на Думе, а на власти, вернее на тех слоях общества, которые не хотели успеха конституционной, монархии.

Эти элементы оказались сильнее Столыпина, и он им уступил; они в данном случае были нападающей стороной. Дума была досрочно распущена, и если конституция и не была отменена, то был совершен государственный переворот 3-го июня 1907 г., изменивший избирательный закон и приведший в Думу представителей совсем других политических взглядов. За это заплатила Россия. Но этот процесс относится к эпохе 3-ей и 4-ой Государственных Дум, которая стоит за пределами этой книги. Здесь о нем говорить поэтому я не стану.