Любовь — прекрасная незнакомка - Анита Берг

Энн натянула на себя длинное темно-синее платье, от которого ее глаза еще больше поголубели, а волосы казались более светлыми. Шею она обвила несколькими рядами золотых цепочек, уши украсила плоскими золотыми клипсами. Энн не знала, как здесь принято одеваться вечером, не знала, какое значение сестра Алекса придает этикету, и надеялась, что выбранный ею наряд будет подходящим.

Энн ждала Алекса в прохладной гостиной. Она уже изучила каждый уголок этой комнаты. Теперь ничего не оставалось, как набраться терпения и стараться не беспокоиться, не думать о ссоре Алекса с сестрой.

Она предвидела, что ей придется приспосабливаться к жизни в этой незнакомой стране, была готова к тому, что семья мужа будет для нее такой же чужой, как она сама для этой семьи. Тем не менее она не ожидала, что проблемы появятся так быстро и с такой остротой. Хуже всего было то, что она так и не поняла, почему возникла ссора.

Из-за кондиционера в комнате было прохладно, и Энн почувствовала озноб. Она подошла к раздвижной стеклянной двери, с трудом открыла ее — по-видимому, ею давно не пользовались, — и внутрь проник теплый вечерний воздух. Как и в аэропорту, тепло сразу окутало ее. Она постояла на террасе, посмотрела, как мимо дома проносится шумный поток машин, наполняя воздух запахом выхлопных газов и размякшего от жары асфальта. Этот запах навсегда будет связан в ее памяти с Афинами.

Прошло еще не меньше часа, пока Алекс вернулся.

— Мне так стыдно, дорогая, — сказал он, — что сестра оскорбила тебя в нашем доме! Просто не нахожу слов!

— Но ведь ничего страшного не случилось, милый, в самом деле ничего, и потом, это не твоя вина.

Энн почувствовала облегчение, заметив, что настроение Алекса улучшилось.

— Ты не понимаешь, любовь моя. В нашей стране гостеприимство — это почти религия. Сестра была с тобой нестерпимо груба. Я никогда не смогу полностью ее простить. Но у нас было серьезное объяснение.

— Не беспокойся, Алекс. Елена все мне рассказала. Ты должен уважать религиозные принципы сестры.

— Религиозные принципы? — фыркнул Алекс. — Да она просто ревнует!

— Ревнует? Ко мне? — недоверчиво переспросила Энн.

— Боюсь, что это именно так.

— Значит, мы теперь с тобой квиты: ты и Питер, я и Ариадна, — заключила Энн, покачав головой.

Она прошла за ним в ванную и, сев в кресло, смотрела, как он раздевается.

— Мне кажется, ты вышла за меня замуж только из-за моего тела, — усмехнулся Алекс, поймав на себе ее восхищенный взгляд.

— Конечно! Разве ты можешь предложить мне что-нибудь еще? — парировала Энн.

Когда они вернулись в гостиную, Алекс сказал, что у них есть время выпить перед обедом. Упоминание о еде обрадовало Энн — она ведь ничего не ела после того, как они перекусили в самолете. Пока он наполнял бокалы, она опять разглядывала картины.

— Удивительная живопись! — воскликнула она с восторгом.

— Кого ты имеешь в виду? Моне? Писарро?

— Нет, хотя они оба великие художники. Но восхищают меня вот эти. — И она указала на стену, где висели полотна незнакомых ей мастеров.

— Это мое хобби, — пояснил Алекс.

— Так ты рисуешь? — удивилась Энн.

— Нет, я коллекционирую. Мне нравится отыскивать малоизвестных, а иногда и совсем неизвестных художников и помогать им встать на ноги. Мне хочется, чтобы их картины приобрели некоторую ценность еще при их жизни, а не посмертно, как это часто бывает. Я стараюсь создать им имя.

Энн показалось, что ему приятен проявленный ею интерес.

— Они тебе в самом деле нравятся? — спросил он. — Хочешь, возьмем их в Лондон? Подойдут они к нашему новому дому?

— А что скажет твоя сестра, если картины начнут исчезать со стен?

— Здесь все принадлежит мне, и я могу увезти любую вещь. — Алекс обвел рукой картины, мебель, всю комнату.

— Посмотрим, — дипломатично сказала Энн. — Больше всех мне понравился Минотавр. Какое грустное чудовище, так и хочется его утешить!

— Его автор — молодой киприот Ренос Лойзоу. Он необыкновенно талантлив и делает большие успехи. Когда-нибудь его имя прогремит на весь мир!

— Ты покупаешь эти картины для того, чтобы вложить деньги? — осторожно спросила Энн.

— Нет, конечно! — возмутился Алекс. — Я их покупаю только потому, что они мне нравятся. Но, дорогая, уже поздно. Ты хочешь есть?

— Просто умираю с голоду! Ведь уже почти десять!

— Ах, но ведь это Греция. Ужинать слишком рано здесь считается дурным тоном. Пойдем к сестре. — Заметив, что на лице Энн отразилось разочарование, смешанное с беспокойством, он торопливо добавил: — А после ужина я покажу тебе Афины при лунном свете. — И он сжал ее руку, стараясь успокоить.

Спускаясь по широкой лестнице, Энн подумала, что лучше бы Ариадна продолжала дуться. Хоть они жили вместе с Алексом уже много месяцев, тем не менее вечер их свадьбы она предпочла бы провести с ним наедине. Ей приходилось слышать о сплоченности греческих семей, но это уже переходило все границы!

Ариадна ждала их в прихожей. Ее приземистая фигура была по-прежнему затянута во все черное, на шее висели тяжелые золотые украшения, пальцы оттягивали такие же тяжелые вычурные кольца. Ярко-красная полоска помады резко контрастировала с ее желтоватой кожей. Ариадна кивнула им и пошла впереди к столовой. Брат и сестра уселись с двух сторон длинного стола, обильно украшенного резьбой. Поместившаяся в торце Энн чувствовала себя изолированной.

— Здесь тепло, но не жарко. Это очень приятно, — вежливо сказала она невестке. — Я не знала, что весна наступает у вас так рано.

Ариадна что-то пробормотала по-гречески. Алекс мгновенно вскочил на ноги, Ариадна последовала его примеру. Не прошло и нескольких секунд, как брат и сестра снова кричали, стуча кулаками по столу. Приборы и стекло звенели. Казалось, сам воздух источает злобу. Одна из юных горничных вошла в столовую, широко раскрыла глаза и, поспешно поставив на сервант блюдо с едой, выбежала. Энн, охваченная беспокойством и раздражением, переводила взгляд с Алекса на Ариадну. Они так шумели, что ей хотелось заткнуть уши. Судя по выражению лиц, они говорили друг другу что-то невыносимо жестокое, оскорбительное, такое, что потом трудно забыть и простить. Энн никогда, ни в одной семье не приходилось присутствовать при подобной сцене. Бен никогда не кричал. Правда, у него была неприятная привычка делать саркастические замечания, выбрав для этого хорошо рассчитанный момент. Энн терпеть не могла эту его манеру. Бен мог уничтожить ее одним словом, и тогда она от злости теряла дар речи, а удачный ответ приходил ей в голову только спустя несколько часов. Сейчас она подумала, что его привычка все же, пожалуй, предпочтительнее разыгрывающегося сейчас перед ее глазами спектакля.