Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

поправила её Старлинг. — Это довольно жалкая вещь в сравнении с той, которую у меня отняли в Мунсее.

На мгновение лицо её стало пустым, глаза потемнели. Я подумал, так ли я выглядел, когда мой разум отправлялся в странствия. Кеттл протянула руку и бережно погладила её по колену, но Старлинг вздрогнула от прикосновения.

— Ну, что есть, то есть, и я сыграю на ней, если вы думаете, что это поможет.

Она порылась в своей сумке и вытащила завернутую в ткань арфу. Когда Старлинг развернула её, я увидел, что это просто рамка из сырого дерева с натянутыми на ней струнами. У неё была форма арфы, но не было никакой грации и отточенности. По сравнению со старым инструментом это было все равно что тренировочные мечи Хода рядом с настоящим клинком; вещь, которая выполняет свои функции, не более того. Но она положила арфу на колени и начала настраивать. Старлинг уже взяла первые аккорды старой баккской баллады, когда её прервал облепленный снегом нос, появившийся во входном клапане палатки.

— Ночной Волк! — приветствовал его шут.

Могу поделиться мясом! — горделиво заявил он. — Хватит, чтобы хорошо поесть, и ещё останется.

Это не было преувеличением. Когда я выполз из палатки, чтобы посмотреть на его добычу, то обнаружил нечто вроде кабана. Клыки и грубая шерсть были такими же, как у тварей, на которых я охотился в Бакке. Но у этого животного были более крупные уши, а шерсть была пятнистой. Когда Кетриккен присоединилась ко мне, она восхищенно вскрикнула и сказала, что видела таких свиней и прежде, но у них репутация опасной дичи, с которой лучше не связываться. Она чесала волка за ухом и хвалила его храбрость и ум, пока он не упал на снег, в восторге от собственных достижений. Я смотрел на него, лежащего в снегу на спине, и не мог не улыбнуться. В одно мгновение он вскочил на ноги и куснул меня за руку, потребовав, чтобы я вспорол для него брюхо свиньи.

Мяса было много, и оно было жирным. Свежеванием туши по большей части занимались мы с Кетриккен, поскольку холод безжалостно мучил шута и Кеттл, а Старлинг умоляла пощадить нежные пальцы менестреля. И работа, и ледяной ветер не давали моему разуму блуждать, и было странное удовольствие в том, чтобы даже в таких обстоятельствах находиться наедине с Кетриккен. Мы оба забыли о своем положении и о прошлом и стали просто двумя замерзшими людьми, радующимися предстоящей трапезе. Мы нарезали длинные полосы мяса, которые быстро приготовятся на маленькой жаровне. Ночной Волк забрал себе внутренности и вгрызался в сердце и печень, а потом получил ещё и переднюю ногу и с огромным удовольствием захрустел костями. Он притащил свою хрящеватую добычу в шатер, но никто не упрекнул заснеженного, окровавленного волка, который лежал, привалившись к стене палатки, и громко грыз кости. Его только хвалили. Я подумал, что он чересчур возгордился, и сказал ему об этом. Но он сообщил, что мне никогда не приходилось убивать такое чудовище в одиночку да ещё тащить его по глубокому снегу, чтобы разделить добычу со всеми. И пока волк ворчал, шут чесал у него за ушами.

Скоро вкусный запах стряпни наполнил палатку. Прошло уже много дней с тех пор, как мы в последний раз ели свежее мясо. Еда подняла наш дух, и мы почти забыли о завывании ветра снаружи и о холоде. После того как все наелись мяса, Кеттл приготовила чай. Я не знаю ничего более согревающего, чем горячая еда, чай и хорошая компания.

Это стая, удовлетворенно заметил Ночной Волк из своего угла. И мне оставалось только согласиться.

Старлинг вытерла жирные пальцы и забрала свою арфу у шута, который рассматривал её. К моему удивлению, он склонился над арфой, провел по раме бледным ногтем и сказал:

— Если бы со мной были мои инструменты, я мог бы подрезать дерево вот здесь и здесь и смягчить изгиб с этой стороны. Думаю, тогда арфа была бы тебе по руке.

Старлинг пристально смотрела на него, терзаемая недоверием и надеждой. Она изучала его лицо в поисках издевки, но не обнаружила таковой. Тогда она медленно проговорила, как бы обращаясь ко всем нам:

— Человек, который учил меня играть, очень хорошо умел делать арфы. Может быть, даже слишком хорошо. Он пытался научить меня и этому, но ему было невыносимо смотреть, как я «тычу и царапаю хорошее дерево», как он говорил. Так что мне так и не удалось научиться отделывать раму. А теперь, когда эта рука все ещё плохо гнется…

— Если бы мы были в Джампи, я бы позволил тебе тыкать и царапать сколько угодно. Это единственный способ научиться. Но здесь даже нашими ножами я смогу придать этому дереву более изящную форму, — откровенно признался шут.

— Если бы ты это сделал!.. — тихо сказала она.

Я задумался о том, когда же они отбросили взаимную настороженность, и понял, что уже несколько дней не обращал внимания ни на кого. Я смирился с тем, что Старлинг не хочет иметь со мной никакого дела, кроме как присутствовать при том, когда я буду совершать удивительные подвиги. Я не делал по отношению к ней никаких дружеских шагов. Положение Кетриккен и её горе воздвигли между нами преграду, на которую я не смел посягать. Сдержанность Кеттл тоже мешала откровенности. Но я не нашел ни одной уважительной причины, по которой я мог бы выбросить из головы шута и волка.

Когда ты строишь стены для защиты от врагов, ты закрываешь внутри не только свою Силу, заметил Ночной Волк.

Я сел, раздумывая об этом. Мне казалось, что мой Дар и мои чувства к окружающим людям каким-то образом померкли в последнее время. Может быть, волк прав? Кеттл внезапно резко толкнула меня.

— Не блуждай в мыслях, — прикрикнула она.

— Я просто думал, — защищался я.

— Что ж, тогда думай вслух.

— У меня нет мыслей, которыми я хотел бы поделиться.

Кеттл сверкнула на меня глазами.

— Тогда читай стихи, — велел мне шут, — или пой что-нибудь. Что угодно, чтобы сосредоточиться.

— Это хорошая идея, — согласилась Кеттл, и теперь была моя очередь сверкать глазами на шута.

Но все взгляды были направлены на меня.

Я набрал в грудь воздуха и постарался вспомнить, что я мог бы прочитать. Почти у всех есть в памяти какая-нибудь любимая история или стихотворение, но большая часть того, что знал я, имело отношение к ядовитым травам и прочим искусствам убийцы.

— Я знаю одну песню, — признался