Создатель эха - Ричард Пауэрс

его любимом романском стиле сливались в одно большое пятно. Сильви видела, что он разыгрывает заинтересованность древними городами – Сиена, Флоренция, Сан-Джиминьяно, – но молчала. Он нащелкал более пятисот снимков с одного и того же ракурса – в основном Сильви на фоне всемирно известных достопримечательностей, как будто и женщина, и постройки находились под угрозой исчезновения. Вебер понимал, что портит жене отдых, и изо всех сил бодрился. Но напускная веселость держалась недолго: в конце концов Сильви усадила его за стол в пыльной траттории напротив Палаццо Преторио в Прато и прочитала нотацию.

– Я знаю, ты морально готовишься к возвращению, ждешь катастрофы. Но нет никакой катастрофы. Никто против тебя не ополчился. Все идет хорошо, как и всегда. Последняя книга ничем не уступает предыдущим.

Но именно этого он и боялся больше всего.

– Пусть люди мусолят ее, сколько хотят. А ты просто продолжай писать. Боже! Ты хоть понимаешь, что большинство писателей готовы убить за твою популярность?

– Я не писатель, – ответил Вебер. И все же основную работу он, сам того не заметив, забросил.

В последний день отпуска они вернулись в Рим, и он сорвался. Они пошли в кафе на Виа Кавур. Сильви напомнила, что они договорились выпить с фламандской парой, с которой она познакомилась накануне.

– Ты разве мне об этом уже говорила?

– И не раз, – вздохнула она. – Мужская глухота.

Любая другая замужняя женщина назвала бы его зацикленным на себе дураком.

– Мужчина, хватит витать в мыслях.

Последние несколько дней он вообще не упоминал рецензии, но вопреки здравому смыслу в итоге обо всем ей рассказал.

– Интересно, а вдруг они правы?

Сильви вскинула руки, как чирлидерша-ниндзя.

– Хватит! Не правы. Они просто искусные карьеристы.

Такая сдержанная реакция Вебера только разозлила. И он, сам того не осознавая, разразился асбсурдной тирадой, что с каждой секундой распадалась на все более невразумительные фразы. Опомнившись, он встал из-за стола и пошел прочь. Идиот, глупец. Он скитался по паутине римских улиц до заката, пока не заблудился в темных перекрестках, и в отель вернулся только после одиннадцати. Фламандская пара давно отправилась домой. Но даже тогда жена не сделала ему вполне заслуженный выговор. Он женился на женщине, которая считала скандалы глупостью. В ту ночь и на следующий день в самолете она сохраняла то же профессиональное хладнокровие, которое проявляла к самым буйным клиентам.

Домой они вернулись без происшествий. Сильви оказалась права: никакой катастрофы не случилось. Кавана обнадежил по телефону новыми положительными отзывами, цифрами продаж и предложениями о переводе на другие языки. Но на горизонте брезжил промо-тур. Публичные чтения, интервью в печати, на радио. Еще одно доказательство для его исследовательской группы, что никто не способен служить сразу двум господам.

На чтении в книжном в Беркли собралась уважительная публика, но один из слушателей решил выделиться и спросил Вебера, что тот может сказать на выдвинутые в его сторону прессой обвинения в нарушении профессиональной этики. Вопрос вызвал недовольное шипение, но затем последовала волнительная тишина. Он с трудом пробормотал ответ, который раньше отскакивал от зубов: мозг – не машина, не автомобильный двигатель и не компьютер. Функциональное описание точны ровно настолько, насколько они примерны. Нельзя понять отдельно взятый мозг, не изучив обстоятельства жизни человека, его личность – то есть всего человека в целом, а не отдельные модули и локализованные повреждения.

Следующий слушатель хотел знать, все ли пациенты давали согласие на публикацию своих историй. «Естественно», – сказал он. «Да, но если они не вполне здоровы, понимают ли они, на что соглашаются?» «Исследования мозга, – ответил Вебер, – показали, что никто и никогда не сможет осмыслить то, как понимает мир другой человек». Даже не успев закончить фразу, он понял, насколько она уличительна. Даже ему стало очевидно вопиющее противоречие.

Вебер оглядел стоящую толпу. Привлекательная женщина средних лет в платье в полоску снимала все на миниатюрную видеокамеру. Другие записывали на диктофоны. «Давайте не будем поддаваться массовой истерии», – засмеялся ученый. Получилось как-то невпопад. Люди потрясенно притихли. В итоге ему удалось разрешить заминку и уберечь себя от полного провала. Но в очереди за автографами выстроилось меньше людей, чем в прошлый его визит в город.

Привычные краски дня приобрели новый оттенок: ситуация напоминала Веберу описанный им же случай. Эдварда он знал только по литературе, но в «Шире неба» присвоил его себе, описал так, будто открыл пациента первым. Эдвард с детства имел частичный дальтонизм, как и десять процентов мужчин, многие из которых никогда не узнают о своем диагнозе. Из-за отсутствия цветовых рецепторов в сетчатке Эдвард не различал красный и зеленый. Дальтонизм сам по себе явление очень жуткое. Только подумать – два человека могут иметь разные мнения о том, какой же именно оттенок на самом деле имеет определенный объект.

Но странности в случае Эдварда на цветовой слепоте не заканчивались. Он обладал редким – частота составляла один к десяти тысячам – нарушением: синестезией. Унаследованная синестезия у Эдварда была врожденная. Проявлялась стандартно: Эдвард видел числа как цвета. Цифры для него были фактически неотделимы от оттенков, как мягкое – от комфорта, а резкое – от боли. В детстве он жаловался, что цвета на кубиках с цифрами наклеены неправильно. Мама его понимала: она имела ту же цифро-цветовую неотделимость.

Люди с данным феноменом могут ощущать формы на вкус или чувствовать кожей текстуру произносимых слов. Но синестетические ощущения – не просто ассоциации, не полеты фантазии. Вебер считал синестезию устойчивой характеристикой – сродни запаху клубники или холоду льда; реакцией левого полушария, скрытой корой головного мозга; сигналом, который происходит в каждом мозгу, но всплывает на уровень сознательного лишь у некоторых; эволюционным атавизмом или предвестником грядущих мутаций.

Комбинация Эдварда – дальтонизм и синестезия – явление уникальное. Когда он видел, слышал или думал о цифре один, перед глазами у него вставал белый цвет. Двойки парили синими сферами. Каждому числу был присущ цвет, как меду – сладость, а задержке в долю секунды – диссонанс. Проблемы возникали с пятерками и девятками. Эдвард заявлял, что они «марсианских цветов», и таких оттенков он нигде больше не видел.

Врачей это озадачило. В ходе тестов они выяснили, что он говорил о красном и зеленом. Но не красном и зеленом, которые он видел, которые научился ассоциировать со словами. «Марсианскими» он называл тона, незнакомые мозгу дальтоника, – то были исключительно ментальные оттенки, и Эдвард попросту не имел для них визуальных эквивалентов. Его глаза не распознавали цвета, но при виде чисел неповрежденная зрительная кора верно обрабатывала сигналы. Он воспринимал красный и зеленый с помощью синестезии, но не мог увидеть их глазами.

Вебер писал об этом случае много лет назад и в завершение рассказа поделился