Заговор против Америки - Филип Рот

Моя мать поговорила с телефонисткой, тщательно подбирая слова, чтобы убедиться в том, что та все поймет правильно, а значит, нам не придется платить еще и за ошибочное соединение неизвестно с кем.

— Я хочу сделать личный междугородный звонок. В Данвилл, штат Кентукки. Я буду говорить с миссис Сельмой Вишнев лично. И прошу вас, оператор, не забудьте напомнить мне своевременно, что мои три минуты истекли.

Последовала долгая пауза: телефонистка выясняла соответствующий номер в Данвилле и дозванивалась по нему. Когда раздался звонок, призывающий мою мать к телефону, она знаками показала мне, чтобы я тоже послушал, но ни в коем случае не вмешивался в разговор.

— Алло! — Голос, полный энтузиазма, принадлежал Селдону.

— Это междугородный звонок, — сказала телефонистка. — Личный междугородный звонок для миссис Сельмы Лишних.

— Кхе-кхе, — закашлялся в трубку Селдон.

— Это миссис Лишних?

— Алло! Моей матери сейчас нет дома.

— Я дозваниваюсь до миссис Сельмы Лишних.

— Вишнев! — закричала в трубку моя мать. И повторила по слогам. — Ви-шнев.

— Кто это? — спросил Селдон. — Кто это говорит?

— Юная леди, — ответила телефонистка, — ваша мать дома?

— Я мальчик. — Селдон явно расстроился. Очередной удар. Они сыпались на него один за другим. Но его голос и впрямь звучал как девчоночий; с тех пор, как он жил здесь, голос вроде бы стал еще тоньше. — Моя мать еще не вернулась с работы.

— Миссис Вишнев еще не вернулась, мэм, — пояснила моей матери телефонистка.

Мать посмотрела на меня.

— Что же там могло случиться? Оставила сына одного. Где же она? Он один-одинешенек. Оператор, я хочу поговорить с тем, кто возьмет трубку.

— Говорите.

— Кто это? — спросил Селдон.

— Селдон, это миссис Рот. Из Ньюарка.

— Миссис Рот?

— Да. Я звоню по междугородному, чтобы поговорить с твоей матерью.

— Из Ньюарка?

— Ты ведь меня узнал!

— Но слышно, как будто вы звоните с соседней улицы.

— Нет, Селдон, я звоню не с соседней улицы. Я звоню по междугородному. Селдон, где твоя мать?

— Я как раз перекусываю. Жду ее возвращения. У меня сушеные финики. И молоко.

— Селдон…

— Я жду ее возвращения с работы. Она работает допоздна. Она всегда работает допоздна. А я вот сижу. И иногда перекусываю…

— Селдон, хватит. Пожалуйста, помолчи минуточку.

— А потом она возвращается и готовит ужин. Но возвращается она всегда поздно.

Мать сунула мне в руку трубку.

— Поговори с ним. А то меня он не слушает.

— Поговорить с ним о чем? — поинтересовался я, отведя трубку в сторону.

— Это Филип? — спросил Селдон.

— Селдон, погоди минуточку, — сказала моя мать.

— Это Филип? — повторил Селдон.

— Ну, возьми же ты трубку, — шикнула на меня мать.

— Но что мне ему сказать?

— Просто подойди к телефону, — и она буквально силком заставила меня поднести трубку к уху и наклониться над микрофоном.

— Привет, Селдон…

Жалобно, тоненьким голосом, явно не веря собственным ушам, он спросил:

— Это Филип?

— Он самый. Привет, Селдон.

— Привет. Знаешь, со мной тут в школе никто не дружит.

— Мы хотим поговорить с твоей матерью, — ответил я ему.

— Она на работе. Она каждый вечер работает допоздна. А я перекусываю. У меня сушеные финики и стакан молока. Через неделю у меня день рождения, и мама разрешила мне устроить вечеринку…

— Погоди-ка, Селдон…

— Но мне некого пригласить. Со мной никто не дружит.

— Селдон, мне нужно кое-что спросить у матери. Подожди у телефона. — Зажав рукой микрофон, я шепнул ей. — Ну, а что мне теперь ему говорить?

— Спроси у него, знает ли он, что случилось сегодня в Луисвилле, — шепнула она в ответ.

— Селдон, моя мама хочет спросить, известно ли тебе, что случилось сегодня в Луисвилле.

— Я живу в Данвилле. Я живу в Данвилле, штат Кентукки. Я жду, пока не вернется домой моя мама. Я сейчас перекусываю. А что, разве что-нибудь произошло в Луисвилле?

— Погоди минуточку, Селдон, — сказал я. — Ну и что теперь? — шепнул я матери.

— Просто поговори с ним, прошу тебя. Продолжай вести разговор. А если оператор скажет, что три минуты истекли, дай мне знать.

— А почему ты звонишь? — спросил Селдон. — Ты что, собираешься приехать в гости?

— Нет.

— А ты помнишь, что я спас тебе жизнь?

— Ясное дело, помню.

— Слушай, а который у вас час? Ты ведь в Ньюарке? Ты на Саммит-авеню?

— Мы же уже сказали тебе. Да.

— Слишком уж хорошо слышно. Такое ощущение, будто вы в другом конце квартала. Мне бы хотелось, чтобы ты зашел сюда и перекусил со мной, а я бы тогда смог пригласить тебя к себе на день рождения, он у меня на следующей неделе. Мне не с кем играть в шахматы. Я вот сижу и делаю сам с собой мой первый ход. Ты ведь помнишь мой первый ход? Я всегда хожу пешкой от короля на два поля. А помнишь, как я учил тебя играть в шахматы? Я делал ход королевской пешкой на два поля, потом выводил слона, потом одного коня, потом другого коня… А помнишь, как называется ход, который можно сделать, когда между королем и ладьей не остается фигур? Когда король в поисках надежного убежища делает два шага влево или вправо?

— Селдон…

— Скажи ему, что ты по нему скучаешь, — шепнула мне мать.

— Мама! — вскипел я.

— Скажи ему это, Филип!

— Я скучаю по тебе, Селдон.

— Тогда, может, зайдешь, и мы перекусим? Я хочу сказать, тебя так здорово слышно, ты, наверное, и впрямь где-то на улице.

— Нет, это междугородный звонок.

— А который у вас сейчас час?

— У нас… без десяти шесть.

— Значит, и у нас без десяти шесть. Мама должна вернуться к пяти. Самое позднее — к полшестого. А однажды она пришла домой в девять вечера.

— Селдон, — сказал я, — а ты слышал, что убили Уолтера Уинчелла?

— А кто это такой?

— Погоди, дай мне закончить. Уолтера Уинчелла убили в Луисвилле, штат Кентукки. В твоем штате. Сегодня.

— Мне очень жаль. А кто он такой?

— Ваши три минуты истекли, — вмешалась телефонистка.

— Это твой дядя? — спросил Селдон. — Это тот твой дядя, который к вам заходил? И его убили?

— Нет, это не он. — И тут я подумал, что, приехав в Кентукки и оказавшись там в полном одиночестве, Селдон стал таким, словно это его, а вовсе не меня, лягнула в голову лошадь. Заторможенным. Недоделанным. Дурачком. А ведь он был у нас самым умным парнем во всем классе!

Мать забрала у меня трубку.

— Селдон, это миссис Рот. Я попрошу тебя кое-что записать.

— Ладно, только я схожу за бумагой. И за карандашом.

И он куда-то исчез. Исчез надолго.

— Селдон? — окликнула моя мать.

Молчание.

— А вот и я, — сказал он наконец.

— Селдон, давай записывай. Этот разговор и так влетает в копеечку.

— Прошу прощения, миссис Рот. Но мне надо было найти карандаш. Я ведь сидел на кухне. Я перекусывал.

— Селдон, запиши, что миссис Рот…

— Хорошо.

— …позвонила из Ньюарка.

— Из Ньюарка. Здорово. Хотелось бы мне вернуться в Ньюарк и жить на старом месте. Я ведь, знаете ли, спас Филипу жизнь.

— Миссис Рот позвонила из Ньюарка удостовериться…

— Погодите минуту. Я не успеваю.

— …удостовериться, что все в порядке.

— А что, разве что-нибудь не в порядке? Я хочу сказать, у Филипа все хорошо. И у вас тоже все хорошо. А у мистера Рота все хорошо?

— Да, Селдон, спасибо тебе за этот вопрос. Скажи матери, что поэтому я и звонила. Тут у нас абсолютно не о чем беспокоиться.

— А мне надо о чем-нибудь беспокоиться?

— Нет, не надо. Просто сиди перекусывай.

— Мне кажется, сушеными финиками я уже объелся, но все равно спасибо.

— До свидания, Селдон.

— Но вообще-то я их люблю.

— До свидания, Селдон.

— Миссис Рот?

— Да?

— А Филип приедет навестить меня? На следующей неделе у меня день рождения, а мне некого пригласить на вечеринку. Со мной в Данвилле никто не дружит. Мальчики называют меня Селедкой. Мне приходится играть в шахматы с шестилетним малышом. Он живет в соседней квартире. Он единственный, кто со мной играет. Малыш. Я научил его правилам, а он все равно делает невозможные ходы. И первым делом выводит королеву. Я все время выигрываю у него, но это неинтересно. А больше мне играть не с кем.

— Селдон, сейчас трудные времена. Трудные времена у всех. До свидания, Селдон.

Она положила трубку на рычажки и начала тихонько всхлипывать.

Всего несколькими днями раньше, первого октября, в две квартиры по Саммит-авеню, освобожденные еврейскими семействами, отправившимися в сентябре в глубинку по программе «Гомстед-42», — одна прямо под нами, а другая — за три дома через дорогу, — въехали итальянцы из Первого округа. Переехали они тоже не совсем добровольно, однако пилюлю им подсластили, предоставив пятнадцатипроцентную скидку по квартплате ($6,37 из ежемесячных $42,50) на пятилетний период, причем разницу должен был выплачивать домовладельцу департамент по делам нацменьшинств — разовой выплатой за первые три года и ежегодно в остальные два. Всё это осуществлялось в рамках до поры до времени не преданной огласке подпрограммы «Добрососедство», призванной способствовать постепенному — и постепенно нарастающему — заселению неевреями наших «гетто» с тем, чтобы увеличить американскость всех вовлеченных в подпрограмму сторон. Однако наши родители и даже кое-кто из учителей в открытую говорили о том, что подлинная цель «Добрососедства» (как и программы «С простым народом») заключается в том, чтобы ослабить солидарность еврейских общественных организаций и мало-помалу свести на нет слаженное голосование еврейского электората на выборах любого уровня. Выселение евреев по программе «Гомстед-42» и вселение неевреев в густо населенные евреями районы по подпрограмме «Добрососедство» были распланированы по времени так, чтобы к началу второй избирательной кампании Линдберга и в канун окончательного решения «еврейского вопроса» христиане получили большинство как минимум в половине из двадцати крупнейших на данный момент округах массового еврейского проживания.