Средневековая андалусская проза - Абу Мухаммед Али Ибн Хазм

Однако Джахиз лишь указал на пользу красноречия и поскупился на большее, ибо ревностно берег свои знания и не пожелал расточать плоды своего разума. Ведь он знал, что польза научившемуся искусству речи велика, а благодарность учителю — ничтожна. Поэтому-то он и открыл тайны дивной речи лишь тому, кто оказался достоин испить из чистого источника красноречия и омочить ладони в его росе. Что же касается того, чтобы вывести на путь истинный начинающего или наставить невежду, то он ничего не сделал для этого».

А вот еще отрывок из другого послания Абу Амира:

«Говорит Абу Амир: «Подобно тому, как каждому сословию подобают свои речи, так и каждому времени — свои вид красноречия, поэтому всякая эпоха имеет определенный стиль. Ораторское искусство разных народов различалось во все времена, и красноречие у них выражалось не в одинаковых словах.

Как чередуются в мире государства, наследуя одно другому, так же изменяется и искусство речи, передаваясь от поколения к поколению. Разве ты не видишь, как изменились с ходом времени древние законы арабского красноречия, пока не появились Абд аль-Хамид, Ибн аль-Мукаффа и Сахль ибн Харун, а также другие великие ораторы, катибы и поэты, прославившиеся даром речи, так что их мастерство засияло с удвоенной силой, ибо эти люди отличались светлым разумом, огромным талантом и образованностью.

Затем время совершило свой поворот, и их стиль сменился стилем Ибрахима ибн аль-Аббаса, Мухаммада ибн аз-Зайята и Ибн Вахба, когда нравы смягчились и соответственно этому понадобился более свободный стиль. И вновь свершило свой поворот время, и люди принялись кичиться друг перед другом знанием различных редкостных слов и выражений и состязаться в изяществе речей. Тогда наступил черед стиля Бади аз-Замана, Шамс аль-Маали и их последователей[148].

Поэты также изменили свой обычай с течением времени, так что в каждую эпоху стихотворец стремился достигнуть того, что было принято и дозволено в его ремесле, чтобы привлечь к себе сердца своих современников. Мы знаем, как красноречивы были Сари аль-Гавани, которого прозвали «Поверженный красавицами», Башшар[149], Абу Нувас и их подражатели, как искусно они использовали все виды красноречия и способствовали расцвету поэтических красот. Потом пришел Абу Таммам и стал без меры увлекаться звуковыми уподоблениями, выйдя за пределы принятого. Он преуспел в этом, и люди стали приводить его в пример и привыкли к его стилю, так что сейчас, если в стихах нет этого приема или чего-то похожего, нашему слуху это кажется непривычным. Но мне думается, что в этом деле лучше всего держаться золотой середины, поэтому басрийцы Абу Таммаму предпочитают Сари аль-Гавани, «Поверженного красавицами», ибо его стиль сохраняет чисто арабский Дух».

А вот отрывки из послания Абу Амира, которое он назвал «Книга духов». Это шуточное послание, содержащее множество красноречивых речений.

Сказал Абу Амир в начале послания, обращаясь к Абу Бакру ибн Хазму: «О Абу Бакр, как прекрасна твоя мысль! Она — словно меткая стрела, слетающая с тетивы, что не минует цели, и ее нельзя ни задержать, ни вернуть! Как дивно твое суждение! Ты ожидал от него многого и не ошибся, попав в самую суть. Ты обнаружил лик ясности и раскрыл блеск истины, — разве кто осмелится противоречить тебе, — о ты, которого невозможно ни обвести, ни обмануть, ни обдурить, ни околпачить! Когда мне посчастливилось узнать твоего друга, коего ты недавно приобрел, и я увидел, что он вознесся выше небес, соединив в себе созвездие Фаркад и оба светила, и всякий раз, как видит прореху в чужой прозе, латает ее, оторвав кусок от звезды своего разума или планеты своего таланта, я сказал себе: «Как это он при своей нежной молодости наделен седой мудростью? Как это получается у него, что, раскачивая ствол пальмы красноречия, он обрушивает на наши головы дождь свежих и спелых, точно финики, слов? Не иначе как при нем состоит некий шайтан, что ведет его по этому пути, или его посещает дух по имени Шайсан! Клянусь, что у него есть некий подручный, джинн-вдохновитель, или помощник, дух-покровитель. Ведь подобное искусство не под силу простым смертным и столь великие познания не поместятся в маленькой человеческой душе!» Послушай же, Абу Бакр, а я расскажу тебе дивную историю — чудо из чудес.

Когда я еще пребывал в куттабе и мои познания в грамоте были слабы, я стремился к общению с образованными людьми, искусными в сочинении прозы и стихов, пробуя свои силы в составлении посланий, читал один за другим диваны разных поэтов и с утра до вечера сидел с учителями. Наконец я стал так умен и учен, что казалось, в венах моих течет не кровь, а некая субстанция, составленная из смеси духовных наук, а пульс мой бьется по всем правилам стихосложения, без всякого упущения или нарушения. Мне было достаточно одного беглого взгляда, чтобы проникнуть в самую суть вещей, мне хватало краткого мгновения, чтобы запомнить любое сочинение. А сам я сделался подобным чистому эфиру, — так бледен и худ был я, — но зато науки нашли во мне достойный сосуд. И стал я прозрачен от истощения, но не так, как лед, от которого не возожжешь огня, ибо во мне горело пламя усердия и старания, и согнулся и сгорбился я, но вовсе не так, как осел, нагруженный книгами, а как достойный юноша, обремененный познаниями.

Я побеждал само красноречие, поражая его копьем риторики, я улавливал его в силки, словно птицу, что запуталась ногами в сетях птицелова. Обуреваемый гордыней, я тешил себя, выискивая то одно, то другое редкое и непонятное невеждам слово.

Тогда же я познал любовь, ибо был еще молод, и эта страсть увеличила мое старание и прилежание. Но вдруг, когда моя любовь была в самом разгаре, почувствовал я необоримую скуку и великую тоску и докуку. И случилось так, что скончалась моя любимая, и я, пораженный горем, стал оплакивать ее, прогуливаясь в саду, но слова стихов будто ускользали от меня. Тогда я, удалившись от всех, произнес:

Смерть настигла антилопу молодую;О покойнице газели я тоскую.

Потом, оправдываясь в том, что почувствовал скуку, я сказал:

Покидал тебя я вдруг в тоске гнетущей,Хоть прогнал бы я немедля мысль дурную…

Тут я, не в силах подобрать нужное слово, остановился и умолк. И вдруг я увидел у самых дверей сада всадника на вороном коне, и такого же цвета пушок покрывал его лицо. Он выпрямился в седле, воткнув в землю копье и опершись на него, посмотрел на меня и крикнул: «Что, нелегкое ремесло — стихотворство, о молодец из сынов человеческих?» Я ответил ему: «Клянусь твоим отцом, нужное слово труднее выловить, чем рыбу, и иной раз человеческому разуму, и даже разуму поэта, бывает это невозможно». Тогда он промолвил: «Не печалься, я подскажу тебе. Продолжи такими словами:

Так юнец тоскует от благополучья,В пресыщенье проклиная жизнь земную».

В восторге я воскликнул: «Я готов заплатить за эти слова жизнью своего отца! Кто ты такой?» И он ответил: «Кличут меня Зухайр ибн Нумайр, и я из благородного племени джиннов Ашджа, которому земное племя, прозывающееся так же, не годится даже на подметки сандалий!» Тогда я вопросил: «Что же побудило тебя изменить вид и предстать предо мной в облике всадника из рода человеческого?» Он промолвил в ответ: «Мне хотелось подружиться с тобой, и я почувствовал жалость к тебе, видя, как ты мучишься из-за этих пустяков и нелепиц». И я радостно приветствовал его такими словами: «Добро пожаловать, обладатель светлого лика! Ты нашел сердце, что бьется склонностью к тебе, и любовь, питаемую твоею близостью и добротою!»

Мы беседовали с ним некоторое время, а потом он сказал: «Когда тебе придется туго, ты будешь тонуть в словесном море и захочешь позвать меня, скажи такие стихи:

О Азза, я зову Зухайра неспроста:Влечет его моя влюбленная мечта.

О Азза, если назовут мою любовь,Мне кажется, ее целую я в уста.

Я посещаю тех, кто вспомнил обо мне,И в отдалении любовь моя чиста».

Сказав это, он поднял на дыбы своего вороного, перескочил через стену сада и скрылся, покинув меня.

С тех пор, о Абу Бакр, когда я не могу найти подходящего слова, путаюсь и сбиваюсь с дороги, как частенько бывает с любым поэтом, либо плетусь в хвосте у древних, что также у нас не редкость, я всегда произношу те стихи, и мой друг и спаситель-джинн предстает предо мною. И тогда я прямиком иду к тому, чего добивался, я моего скудного таланта оказывается достаточно для того, чтобы привести меня к цели. Наша дружба с Зухайром окрепла, и о ней можно было бы поведать множество чудесных историй, если бы я не опасался сделать рассказ мой слишком длинным, подобным историям некоторых моих собратьев. Я сообщу тебе лишь самые удивительные вещи.