Лондон - Эдвард Резерфорд

А еще был брат Майкл. Уже в начале июня, впервые увидев его, она уверилась в святости монаха. Иначе с чего бы сыну зажиточного купца покинуть Вестминстерское аббатство не ради богатого приорства, но ради его бедной родственницы – больницы? Она не уставала восхищаться его спокойными, исполненными достоинства манерами и тем обстоятельством, что он читал книги и был мудр.

Но вот прошел месяц, за ним другой, и она поняла, что ее мнение о нем разделяли не все. Это разгневало Мейбл. «Он слишком хорош для них», – бурчала она. И, продолжая восторгаться им, понемногу начала и опекать.

Брат Майкл смотрел на городские ворота и махал рукой.

– Вот и он, – радостно заметил клирик при виде устремившегося к ним олдермена Булла.

Человек, злее которого в Лондоне не было, и впрямь пребывал в сквернейшем расположении духа.

Он бы и не пришел, когда бы не мать. Она умоляла его неделями: «Помирись с Майклом, пока я жива». Олдермен раздраженно отвечал, что она вовсе не умирает, но та знай твердила, что, дескать, никто не ведает своего часа. Настал момент, когда он уже не смог этого вынести.

Почему мать всегда становилась на сторону Майкла? Так было с самого его рождения. Сам-то он куда меньше думал о младшем брате. И едва тот ушел в монастырь, стал презирать его. А уж когда Майкл покинул его в июне, ярость Булла не знала границ.

– Наши пожертвования! – вопил он. – Псу под хвост!

С тех пор он не разговаривал с Майклом.

Но истинная причина, по которой мать настаивала на их встрече, крылась в другом. Он знал эту причину отлично.

Дело было в Боктоне. Несмотря на задержку, созданную переметами, плавание завершилось успешно. Состоялись переговоры с Абрахамом, сделку назначили на завтра. Именно это и потрясло его благочестивую матушку.

– Неужто ты не видишь в этом злодейства? – воспротивилась она. – Тебя проклянут в веках!

И многие в Лондоне согласились бы с ней.

Крестоносец – святой паломник, готовый к мученичеству в ходе праведной войны во имя Господа. В глазах Церкви поход искупал его грехи и обеспечивал ему место в раю. Хотя изъятие усадеб у разорившихся крестоносцев являлось в те времена обычным делом, многие считали его тяжким преступлением против нравственности и изыскивали лазейки в законах, дабы защитить рыцарей от кредиторов.

– Так низко поступить с крестоносцем! Да еще с помощью еврея-нехристя! – Она в отчаянии заламывала руки.

Не преуспев, мать тайно отправилась к Майклу.

Сперва брату Майклу казалось, что все идет хорошо.

При всех своих недостатках Сампсон Булл был человеком слова. Коли обещал прийти и помириться, то, значит, постарается. Олдермен подготовился к суровому испытанию и даже вымучил улыбку.

Он уже давно не утруждал себя визитом в приорство Святого Варфоломея и, теперь, пока Майкл вел его и показывал, невольно восхищался. Заведение включало большую нормандскую церковь, крытые галереи, трапезную и богато обставленные монастырские строения. Приорство было не только хорошо обеспечено, но и каждый август, в праздник святого Варфоломея, устраивало в Смитфилде крупную ярмарку сукна, от которой имело солидную прибыль. Члены общины, известные как регулярные каноники, представляли собой скромное, но достойное сообщество и проживали в уюте и достатке.

Сама церковь выглядела благородным строением с широким и высоким нефом, массивными колоннами, романскими арками и округлыми сводами. Особенно очаровывал домашнего вида клирос: круглые колонны и арки образовывали двухслойную ширму – полукольцо за алтарем с восточной стороны. Ранняя осень мягко освещала сей уютный интерьер, атмосфера которого подействовала даже на краснолицего олдермена – сочетание северной мощи и восточного тепла, являвшее умственному взору образы Тела Господня, чаши и рыцарей, следующих Крестовым походом в Святую землю.

Булл, хотя и старался быть покладистым, не умел сдерживаться, когда что-нибудь начинало ему досаждать. Его почему-то неизменно бесили вид голых пальцев брата и вкрадчивое шлепанье сандалий по плитам. И отчего эта Барникель так злобно косится на него своим уродливым глазом? Они еще только шли по галерее, а он уже кипятился.

Затем наступил ужасный для Булла момент: братья вошли в больницу.

Сооружение это стояло совершенно особняком от приорства. Монахи были здесь не регулярными канониками, а фигурами намного скромнее. Главное здание, куда бодро шагал брат Майкл, было длинным, без украшений, довольно узким дормиторием, наподобие галереи, с простой часовенкой в конце.

Подобно многим больницам того времени, лечебница Святого Варфоломея первоначально являлась странноприимным домом – местом отдыха для усталых путников и паломников. Но вскоре произошли перемены, и брат Майкл с сестрой Мейбл гордились своей коллекцией больных и немощных числом ныне свыше полусотни. Три слепца, полдюжины разного рода калек, несколько слабоумных старух. Там находились мужчины с малярией, женщины с ожогами, больные всех мастей. По обычаям того времени их укладывали по двое и трое в постель, а то и больше. Олдермен взирал на них с ужасом.

– А прокаженные есть? – спросил он.

И месяца не прошло, как в городе обнаружили прокаженного булочника.

– Пока нет.

Булл содрогнулся. Что он здесь делает? И чем занимается в столь отвратительном месте его родной брат, который мог бы прославить фамилию в престижном монастыре?

Но Майкл сделал свой ход лишь тогда, когда они вышли на солнечный свет. Олдермену пришлось признать, что получилось изящно. Деликатно взяв его под руку и уведя на несколько шагов от Мейбл, клирик заговорил с неоспоримой искренностью:

– Мой дорогой брат, я не сомневаюсь, что тебя упросила матушка, но я все равно глубоко тронут твоим приходом. А потому ты должен простить меня, – с улыбкой продолжил Майкл, – за то, что сейчас, на пару мгновений, я займусь спасением твоей бессмертной души.

Булл горестно осклабился:

– Ты полагаешь, я попаду в ад?

Брат помедлил, затем произнес:

– Коль спрашиваешь – да.

– Не хочешь, чтобы Боктон вернулся в семью?

– Тебя, любезный мой брат, ослепляет и ввергает во грех семейная гордыня.

– Если я не куплю Боктон, купит кто-то другой.

– И от этого дело не станет праведным.

Они развернулись и теперь возвращались к Мейбл, о которой на время забыли. Именно в этот момент Булл со вздохом, качнув головой, изрек чудовищные слова:

– Благодарю за наставление, брат Майкл, но ты зря тратишь время. Я не боюсь проклятия. Дело в том, что я и в Бога-то не верю.

Мейбл ахнула.

И все же заявление было не столь уж невероятным. Даже этот набожный век изобиловал сомневающимися. Еще двумя поколениями раньше король Вильгельм Руфус не скрывал скепсиса по отношению к Церкви и всем ее религиозным посылам. Мыслители и проповедники по-прежнему считали необходимым оспаривать доводы в пользу существования Бога. Булл полагал, что Церковь со всеми ее поборами, особыми судами и многовековыми земельными приобретениями является лишь порождением человеческих рук и умов. В каком-то смысле такие взгляды свидетельствовали об известном бесстрашии и пусть грубой, но честности, не сильно отличавшейся по силе от убеждений брата.

Но не для Мейбл. Она знала, что Булл алчен, знала, что он презирает младшего брата, ей был известен его замысел ограбить крестоносца при помощи еврея. И вот окончательное доказательство злонамеренности Булла.

Брат Майкл неизменно очаровывался склонностью Мейбл исправно выкладывать все, что у нее на уме. Девушка делала это не задумываясь. Но даже он чуть опешил, когда она, сверля бугая-олдермена взглядом здорового глаза, выпалила:

– Ты очень злой человек. И ты отправишься в ад с евреями заодно. Тебе это известно? – Монахиня погрозила пальцем, не боясь самого дьявола. – Стыдись! Почему ты не отдашь деньги больнице, вместо того чтобы обирать паломника, который лучше тебя настолько, что тебе и не снилось? – И Мейбл уставилась на него так пристально, будто рассчитывала сломить.

Это была ошибка.

Булл месяцами выслушивал материнские причитания. Теперь же его не только поучал Майкл, но и атаковала эта безумная баба, чей брат едва не уничтожил его судно. Это было слишком. Кровь прилила к лицу, плечи яростно напряглись. И он взорвался.

– Будь проклята твоя больница, твои прокаженные и ведьмы твои, заросшие коростой! Будь прокляты твои монахи, придурковатые крестоносцы и лицемеры-святоши! Чума на вас всех! Вот что я тебе скажу, братец, – ревел он Майклу в лицо, – если мне понадобится религия, то, клянусь Богом, стану иудеем!

Сампсон не сказал ничего неслыханного. Именно этим грозил однажды король Вильгельм Руфус, когда его доняли жалобы каких-то епископов. Но Мейбл хватило, чтобы впасть в прострацию. Она успела семь раз перекреститься еще до того, как прозвучало слово «иудей».

Булл, впрочем, не закончил. Сделав лишь секундную паузу, он заявил брату: