Чёрный король - Евгения Грановская

Каштан вновь посмотрел на часы.

– Н-да. Милиция явно не торопится. Проклятый городок, все в нем не так, как нужно.

– Это весь рассказ? – спросил отец Андрей.

– Нет. Я еще не рассказал о рукописи…

Внезапно Каштан дернулся и застонал. Лицо его было белее снега. Потные волосы прилипли ко лбу и щекам.

– Что с вами? – спросил дьякон, с тревогой вглядываясь в бледное лицо Каштана.

– Посмотрите под его кресло! – испуганно воскликнула Марго.

Отец Андрей перевел взгляд на пол и увидел, что под креслом Каштана поблескивает черная лужица.

Дьякон быстро подошел к Каштану и откинул полу его пальто. На пол упала пачка бумажных листов, вся пропитанная кровью.

– Он ранен? – спросила Марго.

– Да.

– Серьезно?

Вместо дьякона ответил сам Каштан:

– Милая Марго, я умираю. Эта рукопись… Десять лет назад из-за нее убили человека. Курьера… Его убили, а рукопись… она оказалась у мальчика.

– Что это за рукопись? – спросил отец Андрей.

Каштан облизнул пересохшие губы.

– В ней указано, где находятся бриллианты… – Каштан сунул руку в карман и достал маленький холщовый мешочек. Протянул его дьякону.

– Держите. Мне это уже ни к чему. Я…

Каштан закашлялся, и ворот его бежевого пальто покрылся пятнами крови.

– Вам нельзя говорить, – тревожно проговорила Марго. – Берегите силы. Скоро здесь будут люди, и они вам помогут.

Каштан усмехнулся.

– Бедный прокурор. Он так и не успел понять, что бриллиантов там уже нет. Но я… торопился. Потому что увидел вас в окно, дьякон… Вы не дали мне насладиться местью… в полной мере…

Из коридора послышались шум шагов и громкие голоса людей.

– Наконец-то, – тихо пробормотал Каштан. Голова его бессильно упала на плечо, и к тому моменту, когда в номер ввалились вооруженные милиционеры, Каштан был уже мертв.

– Боже-боже… Ну и дела, – все приговаривал бледный от волнения Левкус, пока грузили на носилки мертвых бандитов и увозили раненого мальчика. – Что же это за месяц такой, а? Да что там месяц – вся жизнь! Нет, ребята, жена права: надо увольняться из органов к чертовой матери. Устроиться на нормальную работу, где нет ни трупов, ни убийц, ни маньяков. Я двадцать лет в прокуратуре и заслужил спокойную старость.

Взгляд Левкуса упал на руку дьякона, сжимающую холщовый мешочек.

– Что это у вас в руке, батюшка? – неприязненно спросил Левкус.

– Бриллианты, – ответил отец Андрей.

– У вас под ногами три трупа, а вы находите силы, чтобы острить. Вы безжалостный человек, дьякон.

Отец Андрей молча положил холщовый мешочек на стол. Затем устало опустился на кровать. Марго села рядом с ним.

– Эксперт сказал, что с мальчиком все будет в порядке, – тихо сказала она, тронув дьякона за рукав. – Как думаете, он прав?

– Уверен, что прав, – спокойно ответил отец Андрей. – Если Штерн говорит «в порядке», значит, так и есть.

Марго вздохнула, пробормотала «слава богу» и, не в силах больше бороться с усталостью, положила голову дьякону на плечо.

Следующей ночью выпал первый снег. Снежинки летели мимо черного квадрата окна, и Марго Ленской все это напоминало негативный оттиск газеты – белые буквы на черной газетной полосе.

Она сидела на диване, перед пылающей печкой, в теплых белых носках и красном свитере грубой вязки и держала двумя руками, как это делают дети, огромную чашку с горячим, крепким, сладким кофе.

Отблески огня прыгали в ее зеленых глазах, как маленькие чертики. Рядом расположился отец Андрей. Сегодня он был не в рясе, а в теплой коричневой водолазке. Его длинные темные волосы были зачесаны назад, открывая высокий, красивый лоб.

– Я здесь зимою часто бываю, – говорил им Василий Петрович Штерн, склонившись над печкой и ворочая жаркие угли железной кочергой. – Почти каждый выходной. Город за неделю надоедает. В пятницу вечером уже не усидеть. Вот и еду сюда. А что, здесь хорошо. Вокруг лес. Тихо. Затопишь печку и сидишь, греешься. Тепло.

От слов старика Марго стало еще уютнее. Она отхлебнула кофе и поежилась от удовольствия.

– А на охоту-то ходите? – поинтересовалась Марго. – Ведь это охотничий домик?

Судмедэксперт, одетый в меховую жилетку и теплые мохнатые тапочки, покачал лысеющей головой:

– Нет, не хожу. Зверушек жалко. Я все больше на рыбалку. Просверлишь лунку и лови себе. В иной день по два килограмма рыбы приношу. Уху на печке варю. Хорошо.

– Тройную? – со знанием дела осведомилась Марго.

– А как же. С водкой и головней – все как полагается. Приезжайте ко мне, когда лед встанет. Я вам такую уху приготовлю – пальчики оближете.

Штерн закрыл заслонку печи, поставил кочергу и сел в кресло-качалку.

– Что ж, теперь можно и послушать, – сказал он, с улыбкой глядя на Марго.

Журналистка взяла со столика несколько бумажных листов.

– Уцелело только окончание, – грустно сказала она. – Остальное пропало. По всей видимости, речь в романе шла о шахматисте Михаиле Чигорине и какой-то женщине по имени Анна, с которой его что-то связывало. Можно начинать?

– Начинайте, – кивнул отец Андрей.

Марго забралась на диван с ногами, положила листы себе на колени и стала читать негромким, выразительным голосом, слушать который, глядя на пляшущие в печке языки пламени, было чертовски приятно.

«Прошло несколько дней после спасения Анны из рук табачного короля. За все эти дни Михаил Иванович Чигорин не выиграл ни одной партии. Он проигрывал спокойно и методично, словно следовал какому-то безумному плану, делал неожиданные, выбивающиеся из всех систем ходы, которые не только не спасали, но, напротив, усугубляли его бедственное положение. При этом лицо Чигорина оставалось спокойным и даже немного равнодушным, будто игра давно перестала его интересовать и он доигрывал турнир автоматически.

На все вопросы друзей-соперников Михаил Иванович отвечал односложно:

– Не везет.

И делал такое лицо, что коллегам больше не хотелось ни о чем его расспрашивать.

Анна Петровна жила у Чигорина. Она почти никуда не выходила. По вечерам они закрывали дверь на замок и, если кто-либо из знакомых заходил на огонек, не отвечали ни на стук, ни на оклики.

За эти дни Михаил Иванович здорово переменился. Он сильно похудел. В глазах его уже не было того огонька, что раньше. Иногда, сидя вечером за составлением шахматного этюда, он поглядывал в освещенный угол, где на диване с шитьем в руках сидела Анна. Они почти не разговаривали друг с другом. Для их странных отношений нельзя было подобрать слова.

И только по ночам, в постели, они снова превращались в неистовых любовников, словно старались отдать друг другу всю накопившуюся за день страсть.