Лучшее за год XXV/II: Научная фантастика. Космический боевик. Киберпанк - Гарднер Дозуа

Две свечи освещали бумагу на столе Джона Харрингтона, ни одна тень не причиняла капитану лишнего беспокойства. Скрип снастей «Воробья» создавал фон, которой говорил Харрингтону обо всем происходящем на его корабле.

Он отложил перо. С рапортом он сражался уже почти два часа.

Эмоции, которые он отгонял во время боя, нахлынули на него, как только закрылась дверь капитанской каюты. Направленное на него дуло пистолета полыхнуло добрых полдюжины раз.

Он покачал головой и написал фразу, в которой сообщал Адмиралтейству о назначении мистера Терри капитаном захваченного брига. Он уже отметил и артиллерийскую команду, и роль ее командира. По заслугам оценил Бонфорса. Докинса и нескольких других матросов упомянул поименно. Должным образом почтил убитых и раненых.

Разумеется, это была не война с Наполеоном, так, небольшая перестрелка. Простая перестрелка. И противник попался неумелый. Но пули были настоящие. Погибли люди. Его самого могли убить. Под градом пуль он высадился на судне противника. Стрелялся с капитаном работоргового судна.

Эмоции, владеющие им ныне, схлынут. Останется лишь непоколебимая правда. Не дрогнув, он встретил огонь противника и исполнил долг.

Экзамен он выдержал. И стал таким человеком, о котором читал в детстве.

Кристин Кэтрин Раш

Взрывные воронки[64]

Кристин Кэтрин Раш начала свою писательскую деятельность в начале 1990–х годов, но в середине десятилетия совершила успешный поворот в карьере, став редактором «The Magazine of Fantasy & Science Fiction». В начале XXI века Раш, уйдя с этой должности, выпустила несколько новых произведений, причем сразу в четырех жанрах — научная фантастика, фэнтези, детектив и любовный роман (в том числе под разными псевдонимами). Под своим настоящим именем она опубликовала более двадцати романов, включая «Белые туманы Силы» («The White Mists of Power»), «Исчезнувшие» («The Disappeared), «Крайности» («Extremes») и «Воображаемая жизнь» («Fantasy Life»), четырехтомную серию «Ясновидящая» («Fey»), серии «Черный трон» («Black Throne»), «Чуждые влияния» («Alien Influences»), несколько книг из циклов «Звездные войны», «Звездный путь» и других известных сериалов, написанных как самостоятельно, так и совместно с мужем, Дэном Уэсли Смитом, и другими авторами. Среди недавних работ — научно–фантастические романы из популярного цикла «Мастер возвращений» («Retrieval Artist») — «Исчезнувшие», («The Disappeared), «Крайности» («Extremes»), «Последствия» («Consequences»), «Сокрытые в бездне» («Buried Deep»), «Полома» («Paloma»), «Исцеленный» («Recovery Мап»), а также сборник «Мастер возвращений и другие рассказы» («Retrieval Artist and Other Stories»). Обширная малая проза автора представлена в сборниках «Цветная тьма. Ужасы» («Stained Black: Horror Stories»), «Истории волшебного дня» («Stories for an Enchanted Afternoon»), «Маленькие чудеса и другие сказки об убийствах» («Little Miracles and Other Tales of Murder») и «Дети тысячелетия» («Millennium Babies»). В 1999 году Раш была удостоена премий журналов «Asimov's Science Fiction» и «Ellery Queen's Mystery Magazine» — беспрецедентная двойная честь! Как редактор она получила премию «Хьюго» за работу в «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», а также разделила Всемирную премию фэнтези со своим мужем Дэном Уэсли Смитом за составление антологий «Pulphouse». Как писатель Раш была награждена премией «Геродот» за лучший исторический детекшие — роман «Опасная дорога» («А Dangerous Road»), опубликованный под псевдонимом Крис Нелскотт, и премией «Romantic Times» за роман «Великое очарование» («Utterly Charming»), опубликованный под псевдонимом Кристин Грэйсон. Кроме того, Раш завоевала премию Джона Кэмпбелла, вошла в число финалистов премии Артура Кларка и в 2000 году увезла домой премию «Хьюго» за рассказ «Дети тысячелетия» («Millennium Babies»), что сделало ее одним из немногих авторов в истории жанра, удостоенных премии «Хьюго» и как писатель, и как редактор.

Будем надеяться, что то исковерканное будущее, которое Раш представляет в нижеследующем произведении, никогда не настанет — хотя, глядя на современный мир, возникает тревожное ощущение, что подобное все–таки возможно.

Что тебе не говорят, когда ты подписываешь контракт, так это то, что данная работа требует некоторого количества наивной веры в человечество. Вот этот водитель, чью голову венчает плохо свернутый тюрбан, улыбается чересчур умильно, но, слушая его бесконечные «да, мэм», «нет, мэм», можно легко внушить себе, что этот человек действительно старается тебе услужить.

Потом он открывает боковую дверь своего ржавого джипа и кивает на сиденье с засаленной обивкой. И ты практически не нервничаешь, когда протискиваешься внутрь с рюкзаком, набитым бутылками с водой, очищающими таблетками, витаминами и шестидневным сухим пайком.

Ты садишься в джип и на самом деле испытываешь к нему благодарность, потому что не можешь позволить себе думать, что он один из тех, кто запросто выкинет тебя в какую–нибудь придорожную яму, получив за это авансом приличную сумму, часть которой уже растратил. Или хуже того, этот парень получил плату за то, чтобы бросить тебя здесь, а поэтому он способен делать с тобой все, что угодно, пока ты не истечешь кровью и не впадешь в кому, и он не дрогнет, приставив к твоей голове старый добрый револьвер.

Нельзя думать о том, что рискуешь собственной шкурой; но крайней мере, не в тот момент, когда садишься в джип или позволяешь некоторым так называемым штатским везти себя по залитым солнцем улицам — свидетелям бесконечной, длящейся веками войны.

Ты веришь, потому что если не верить, невозможно делать свою работу.

Ты веришь и надеешься, что унесешь ноги из этого места прежде, чем удача покинет тебя.

Мне все еще везет. Я знаю это, потому что сегодня мы добрались до лагеря. Лагерь такой же, как все остальные, что я перевидала за свою двадцатилетнюю карьеру. Отличное местечко у черта в заднице и пекло непереносимое, как в аду. Допотопная колючая проволока, везде заборы, солдаты с хай–тековскими винтовками, этими программируемыми штуковинами, в которых я не разбираюсь.

Мы проезжаем сквозь длинную шеренгу машин, работающих на тяжелом нефтяном топливе, их двигатели только частично модифицированы под водородное горючее. Воздух смердит бензином, этот полузабытый запах напоминает о детстве.

Мы плавимся от жары. По моему лицу течет пот. Я медленно сосу воду из бутылки, которую привезла из Зеленой зоны — дурацкое название, присваиваемое любой американской базе на любой «войне» со времен Ирака. В Зеленой зоне нет даже крошечного островка зелени. Там только здания, которые теоретически защищают от бомб и нападений смертников.

Наконец мы добираемся до КПП. Я прижимаю рюкзак к коленям, хотя ткань грубая и горячая.

Мой водитель знает этих солдат.

— Леди — репортер, — говорит он им по–английски. Английский — это ради меня, чтобы еще раз подчеркнуть, что он мне друг. Ему невдомек, что я могу объясняться на двадцати языках (хотя мой словарный запас по большей части состоит из набора непристойностей). — Очень известный. Она ведет блог, делает видеорепортажи. Видели ее на Си–эн–эн, да?

Солдаты нагибаются к ветровому стеклу машины. Их юные лица, покрытые песком и грязью, заросли трехдневной щетиной. Такие лица я вижу постоянно в течение долгих лет — кожа неопределимого цвета из–за грязи и палящего солнца, глаза черные, или коричневые, или закрытые солнцезащитными очками, лица унылые и хмурые. Их молодость определяется только по подтянутым фигурам, отсутствию морщин и складок и по любопытству, не изжитому, несмотря на то что они долгие годы ходят рядом со смертью и повидали всякое.

Я наклоняюсь вперед, чтобы они видели мое лицо. Они не узнают меня. Я работаю на Си–эн–эн, а также на «Нью–Йорк таймс ньюс» и на «Голосе Европейского союза». Но никто из моих работодателей не показывает мое лицо в эфире и не тиражирует на бумаге.

Женщина, о которой все думают, что это я, — подставное лицо, ее черты, прежде чем стать достоянием публики, изменяются и оцифровываются. Слишком много убитых журналистов. Слишком много заметных мишеней.

Будь здесь сейчас старшие офицеры — те твердо знали бы, что делать. Отсканировали бы мое лицо, послали шифровку в Регистрационную базу данных репортеров и, получив отпечаток сетчатки моего глаза, произвели проверку. Но пехотинцы на этом дерьмовом посту ничему такому не обучены.

Поэтому они дружно вылупились на меня в надежде увидеть хорошенькое личико — все дикторши, работающие в студии, худощавые, с эффектной внешностью — и вместо этого наткнулись на мое лицо: загрубевшая, как подметка, кожа, сухие выбеленные волосы с тускло–серым оттенком и взгляд женщины, слишком много повидавшей на своем веку. Эти парни жутко потеют в своей форме цвета хаки и розоватых кожаных безрукавках, которые напоминают накладные пластиковые ногти.

Я жду.

Они даже не стали совещаться или докладывать по начальству. Дежурный махнул рукой, указывая вперед и, как я понимаю, решив, что я невероятно хороша. Прежде чем я успела что–нибудь сказать, мотор взревел и джип, миновав ряды проволочного заграждения, въехал на широкую ровную улицу, заполненную людьми.